Жюль мишле народ. Демократические легенды севера


Эта книга – не просто книга: это я сам. Вот почему она принадлежит вам по праву.

В ней – и я, и вы, мой друг (осмелюсь называть вас так). Однажды вы справедливо заметили, что наши мысли всегда совпадают, независимо о г того, успели ли мы обменяться ими. У нас с вами словно одно сердце… Эта чудесная гармония лишь кажется поразительной, она вполне естественна. Ведь все наши труды, при всем их разнообразии, выросли из одного и того же животворного корня: любви к Франции, идеи о Родине.

Примите же эту книгу о народе, ибо народ – это и вы, и я. Ваши предки были военными, мои – ремесленниками, поэтому мы (так же, как и другие, возможно) представляем собою народ с обеих сторон, характерных для его "недавнего вступления в современную жизнь.

В эту книгу я вложил всего себя: мою жизнь, мою душу. Перед вамп – плод моего опыта, а не только знании. В ней отразились мои наблюдения, мои связи с друзьями, с соседями, мои странствия (ведь случай любит помогать тем, кто одержим одной мыслью). Наконец, в этой книге отражены воспоминания моей юности. Чтобы познать жизнь народа, его труды, его страдания, мне достаточно было порыться в глубинах своей памяти.

Ибо и я, мои друг, работал не покладая рук. И в прямом, и в переносном смысле я заслужил имя трудящегося, настоящее имя современного человека. Прежде чем писать книги, я набирал их; прежде чем составить себе идеи, я составлял слова из типографских литер; мне знакомы тоскливые, тянущиеся так долго часы в мастерской.

Грустное время! Это были последние годы Империи. Казалось, все одновременно рушилось для меня: и семья, и счастье, и родина…

Лучшим, что во мне есть, я несомненно обязан этим испытаниям: благодаря им я сделался человеком и историком. Я вынес из них глубокую привязанность к народу. Я ясно понял, каким ценным даром самопожертвования он обладает, и сохранил нежную память о тех людях золотой души, каких я встречал в эти годы горькой нужды.

Нет ничего удивительного в том, что, зная, как никто другой, историческое прошлое этого народа и к тому же живя с ним одной жизнью, я испытываю, когда речь заходит о нем, настоятельную потребность разобраться в правде. Дойдя в своей «Истории» до вопросов нашего времени и заглянув в книги, затрагивающие их, я был поражен тем, что почти все эти вопросы трактовались вразрез с моими воспоминаниями. Тогда я захлопнул книги и вернулся – насколько это было для меня возможно – в лоно народа; ушедший было в себя писатель, я вновь растворился в гуще народа, стал прислушиваться к гулу его голосов. Это оказался все тот же народ; перемены были чисто внешними, память не обманывала меня. И я начал беседовать с людьми, расспрашивать их, что они сами думают о своей судьбе; я услышал из их уст то, что не всегда можно найти у самого блестящего литератора, – слова, проникнутые здравым смыслом.

Эти расспросы, начатые в Лионе лет десять тому назад, я продолжал в других городах, одновременно изучая, с помощью людей, умудренных опытом и наделенных зрелым умом, подлинное положение деревни, которому наши экономисты уделяют так мало внимания. Трудно представить себе, сколько я собрал таким путем новых сведений, которых не отыщешь ни в какой книге! Если не считать бесед с людьми гениальными и с выдающимися учеными-специалистами, то беседы с простыми людьми из народа, несомненно, наиболее поучительны. Раз нельзя поговорить с Беранже, Ламенне или Ламартином – надо идти в поле и беседовать с крестьянином. Что можно узнать из разговора с людьми нашей среды? Я всегда уходил из гостиных оцепеневшим, со сжатым сердцем, с тяжестью на душе.

Благодаря моим многообразным методам исторического исследования мне удалось вскрыть чрезвычайно интересные факты, касающиеся, например, этапов и путей развития мелкой собственности перед Революцией, факты, о которых профессиональные историки умалчивали. Таким же образом сведения, почерпнутые мною из гущи жизни, познакомили меня со многим, чего не найдешь ни в каких статистических справочниках.

Приведу один пример, который, быть может, сочтут несущественным, но, по-моему, он очень важен и достоин пристального внимания. Речь идет об огромных закупках бедными семьями в 1842 году хлопчатобумажного белья, несмотря на то, что заработная плата снизилась (по крайней мере реальная, ввиду уменьшения покупательной способности денег). Этот факт важен уже сам по себе, как показатель роста чистоплотности народа (влекущей за собою немало других положительных качеств), но еще важнее то, что этот факт доказывает растущую роль женщины в хозяйстве семьи. Ведь женщины, сами зарабатывая очень мало, могли делать такие покупки, лишь используя часть заработка мужей. Женщина – добрый гений домашнего очага, она обеспечивает порядок, экономию. Рост влияния женщин равносилен улучшению нравов.

Этот пример показывает, что даже самых точных данных, почерпнутых из статистики и сочинений экономистов, недостаточно, чтобы понять происходящие в народе перемены. Эти данные приводят лишь к частным и поверхностным выводам, сделанным с узкой точки зрения и открывающим путь всяким искажениям.

Писатели и художники, чьи приемы прямо противоположны этим абстрактным методам, подходят к изучению народа с реальных позиций, диктуемых жизнью. Некоторые, наиболее выдающиеся, взялись за это дело, и талант им не изменил; их книги имели огромный успех. Европа, уже давно скудная на выдумку, с жадностью набрасывается на произведения нашей литературы. Англичане пишут лишь журнальные статьи. Что касается немецких книг – то кто их читает, кроме самих немцев?

Важно выяснить, насколько верно изображена Франция в книгах французских писателей, снискавших в Европе такую популярность, пользующихся там таким авторитетом. Не обрисованы ли в них некоторые особо неприглядные стороны нашей жизни, выставляющие нас в невыгодном свете? Не нанесли ли эти произведения, описывающие лишь наши пороки и недостатки, сильнейшего урона нашей стране в глазах других народов? Талант и добросовестность авторов, всем известный либерализм их принципов придали их писаниям значительность. Эти книга были восприняты, как обвинительный приговор, вынесенный Франциею самой себе.

Франции очень вредит то, что она показывает себя всем обнаженною. Другие народы не срывают с себя всех покровов с такой легкостью. Германия и даже Англия, несмотря на все проведенные там обследования, несмотря на царящую там гласность, знают себя меньше, чем Францию; не будучи странами централизованными, они не могут видеть себя со стороны.

Когда разглядывают нагую фигуру, то прежде всего замечают те или иные физические дефекты. Они сразу бросаются в глаза. Что же получится, если услужливая рука поднесет зрителю увеличительное стекло? Эти недостатки покажутся огромными, ужасными, произведут гнетущее впечатление; через такое стекло испуганный взор воспримет даже естественные неровности кожи как безобразные рытвины.

Это и произошло с Францией. Конечно, у нее есть недостатки, вполне объяснимые кипучей деятельностью многих сил, столкновениями противоположных интересов и идей; но под пером наших талантливых писателей эти недостатки так утрируются, что кажутся уродствами. И вот Европа смотрит на Францию, как на какого-то урода…

Французский историк Жюль Мишле (1798-1874) создал в начале 1850-х годов цикл статей о России; толчком к написанию этих статей послужило знакомство с изданным по-французски в 1851 году сочинением Герцена «О развитии революционных идей в России», которое Мишле назвал «героической книгой великого русского патриота». Для Мишле, сочувствующего декабристам и полякам, Россия - самая настоящая «империя зла». Ненависть к самодержавию вкупе с унаследованными от Монтескье и г-жи де Сталь умозрительными представлениями о «южных» и «северных» характерах подчас заставляют Мишле рисовать русскую жизнь в довольно фантастическом свете. Вот, например, как видится ему различие между существованием русского помещика в XVIII веке и при Николае I: «Некогда вы, конечно, были очень зависимы в сношениях с царем, но могли утешаться тем, что сношения эти крайне редки; лишь только зима делала невозможными передвижения по стране, вы избавлялись от тирании. Восемь месяцев в году вы полновластно царили в своих имениях. Осенью вы запирали дверь на замок, и никто вас не тревожил. Теперь же повсюду в ваших владениях вы встречаете страшного человека с мутным взором: это соглядатай царя, доносящий в Петербург обо всем, что вы делаете». Встречаются, впрочем, у Мишле пассажи не только вполне точные, но, к сожалению, актуальные и сегодня: «Что же это за армия, которая в мирное время терпит такие огромные потери? <...> В эту армию набирают солдат в три раза больше, чем она насчитывает в реальности. Куда же деваются остальные? <...> В России нигде не встретишь старых солдат-инвалидов, столь многочисленных в других краях. Здесь все поголовно выздоравливают; их пользует врач, который вылечивает любой недуг; его имя - Смерть». По мнению Мишле, единственное, что может спасти Россию, - это свержение деспотической власти императора; обращаясь к русским офицерам, он восклицает: «Многие из вас пытаются обмануть самих себя. Они утверждают, что служат славе России. Но, господа, не будем путать две разные вещи. Существуют две России: империя и нация. Так вот, империя - я берусь это доказать - не сделала ни единого шага, который не вел бы к уничтожению вашего национального гения, к убиению того славянского духа, который жил в вас. Чтобы дать определение чудовищному правительству, под властью которого вы живете, достаточно двух слов: оно есть не что иное, как гибель России».

Резкость суждений Мишле о русском народе вызвала протест Герцена, который сразу после знакомства с его первыми статьями, осенью 1851 года, опубликовал в Ницце на французском языке брошюру «Русский народ и социализм (Письмо к Ж. Мишле)», где оспорил утверждение, «что Россия не существует, что русские не люди, что они лишены нравственного смысла» , и призвал отличать русский народ от «византийско-немецкого правительства», народную Россию - от России официальной. В следующем произведении на русскую тему, цикле статей «Мученики России», Мишле говорит о русском народе уже в более мягком тоне и называет главной чертой русской души страдание, главным признаком русского человека - «разбитое сердце». Кроме того, воплощением настоящей русской души, не той, какая ныне пребывает в жалком ничтожестве, а той, какой она рано или поздно станет, Мишле в «Мучениках России» называет «гений Пестеля и сердце Рылеева».

В настоящую публикацию вошли два раздела (шестой и седьмой) из работы «Польша и Россия. Легенда о Костюшко», которая была впервые опубликована с продолжением в августе-сентябре 1851 года в газете «Событие» (L"Evenement), а затем вошла в книгу «Демократические легенды Севера» (1854).

До 1847 года Европа не знала, что такое Россия Там царит коммунизм

То, что я скажу, может показаться странным, и тем не менее это факт: до 1847 года Россия, настоящая, народная Россия, была известна в Европе ничуть не больше, чем Америка до Христофора Колумба .

Я прочел все более или менее значительные сочинения о России, опубликованные в Европе. Они мало чем меня обогатили. Я смутно предчувствовал, что сочинения эти, внешне серьезные, но внутренне легковесные, описывают платье, но не человека.

Наблюдатель проницательный и тонкий, наделенный женским чутьем, г-н де Кюстин изобразил русское высшее общество, а мимоходом набросал и нескольких удачных портретов людей из народа .

Мицкевич начертал общий очерк жизни славян, а затем, перейдя к деталям, с восхитительной ясностью осветил нам истинный характер русского правительства. Он пошел бы и дальше, но ему не позволили. Кафедру у него отняли .

Впрочем, возвышенное стремление оправдать Россию, примирить братьев-соперников, русских и поляков, напомнив им об их общем происхождении, мешало Мицкевичу выделить черты собственно русские, которые отличают эту нацию от других славянских народов и ставят ниже их, показать жалкое и подлое состояние, до которого низведен славянский дух в Российской империи.

В 1843 году ученый агроном г-н Гакстгаузен посетил Россию с тем, чтобы изучить тамошние способы земледелия. Он желал видеть только землю и плоды земли; увидел же человека.

Он открыл Россию. Из его скрупулезного исследования мы узнали больше, чем из всех прежних книг вместе взятых.

Свидетельство этого замечательного наблюдателя тем более заслуживает доверия, что его можно считать исходящим от самой России; это - ее показание против самой себя. Заручившись рекомендацией императора, Гакстгаузен имел дело с местными чиновниками и крупными помещиками, которые наверняка постарались бы скрыть от него правду, пожелай он изучить российские формы управления, но не мешали ему исследовать во всех подробностях российскую жизнь на местах, нравы крепостных крестьян и устройство деревень, способы обработки земли и положение земледельцев.

Довольный оказанным ему приемом, немец медленно осматривает одну общину за другой, приглядывается, наблюдает, расспрашивает по мере сил, и, как бы велико ни было его подобострастие, его нижайшее почтение к российскому правительству и к помещикам, чьи владения он посещает, сохраняет, однако же, замечательную свободу суждения.

К какому же выводу привело немецкого ученого это исследование, проведенное под покровительством заинтересованных лиц? К самому неожиданному и делающему г-ну Гакстгаузену большую честь.

Вывод этот нигде не сформулирован прямо, но каждая страница книги г-на Гакстгаузена убеждает читателя, что в России и земледелие, и земледельцы пребывают в плачевном состоянии, что производят они очень мало, что крестьяне, легкомысленные и непредусмотрительные, едва ли способны измениться в лучшую сторону.

Нас уверяют, что население в России растет очень быстро. Но зато не растет производство; никто ничего не делает. Удивительный контраст: людей становится больше, но сама жизнь, кажется, заражена немощью и смертью.

Для объяснения такого чуда довольно одного слова, и слово это вбирает в себя всю Россию.

Русская жизнь - это коммунизм.

Такова единственная, почти не знающая исключений форма, какую принимает русское общество. Община, или коммуна, существующая под властью помещика, распределяет землю между своими членами, где на десять лет, где на шесть, где на четыре или на три, а в иных местах всего на год.

Семья, в которой к моменту раздела кто-то умер, получает меньше земли; семья, где кто-то родился, - больше. Крестьяне так сильно заинтересованы в том, чтобы семья их не уменьшилась, что если старик, глава семьи, умирает, дети берут к себе на его место чужого старика .

Силу России (в некоторых отношениях сходной с Соединенными Штатами Америки) составляет этот исконно присущий ей аграрный закон, иначе говоря, постоянное перераспределение земли между всеми, кто на ней живет. Чужаки редко выказывают желание воспользоваться этим правом, ибо опасаются попасть в рабство. Зато русские женщины благодаря такому положению дел рождают детей одного за другим без оглядки и без остановки. Вот поистине самый действенный способ поощрения рождаемости: каждый ребенок, едва появившись на свет, получает от общины надел - своего рода награду за рождение.

Чудовищная жизненная мощь, чудовищная плодовитость, которая грозила бы страшными опасностями всему миру, не будь она уравновешена другой, не менее чудовищной силой - смертью, которой прислуживают два расторопных помощника: ужасный климат и еще более ужасное правительство.

Добавьте к этому, что и сам общинный коммунизм, способствующий рождаемости, несет в себе также начало совершенно противоположное: влекущее к смерти, к непроизводительности, к праздности. Человек, ни за что не отвечающий и во всем полагающийся на общину, живет словно объятый дремотой, предаваясь ребяческой беззаботности; легким плугом он слегка царапает бесплодную почву, беспечно распевая сладкозвучную, но однообразную песню; земля принесет скудный урожай - не страшно: он получит в пользование еще один надел; ведь рядом с ним жена, которая скоро родит ему очередного ребенка.

Отсюда проистекает весьма неожиданное следствие: в России общинный коммунизм укрепляет семью. Женщину здесь нежно любят; жизнь ее легка. От нее в первую очередь зависит достаток семьи; ее плодовитое чрево для мужчины - источник благосостояния. Рождения ребенка ждут с нетерпением. Его появление на свет встречают песнями: оно сулит богатство. Правда, чаще всего ребенок умирает в младенчестве; однако плодовитая мать не замедлит родить следующее дитя, так что семья не утратит причитающегося ей земельного надела.

Вот жизнь совершенно природная, в самом низшем, глубоко материальном смысле слова, которая принижает человека и затягивает его на дно. Мало труда, никакой предусмотрительности, никакой заботы о будущем. Женщина и община - вот две силы, помогающие жить мужчине. Чем плодовитее женщина, тем щедрее община. Физическая любовь и водка, непрестанное рождение детей, которые тотчас умирают, после чего родители немедленно зачинают следующих, - вот жизнь крепостного крестьянина.

Собственность крестьянам отвратительна. Те, кого сделали собственниками, очень быстро возвращаются к прежнему, общинному существованию. Они боятся неудачи, труда, ответственности. Собственник может разориться; коммунист разориться не может - ему нечего терять, поскольку он ничем и не обладал. Один из крестьян, которому хотели дать землю в собственность, отвечал: «А вдруг я свою землю пропью?»

По правде говоря, есть нечто странное в том, что одним и тем же словом «коммунизм» обозначают вещи самые противоположные: вялый, дремотный коммунизм русских общин и героический коммунизм тех, кто защищает Европу от варваров и стоит в авангарде борцов за свободу. - Сербы и черногорцы, живущие в непосредственной близости от огромной турецкой империи, то и дело вступают с нею в неравный бой; турки всякий день могут захватить их, привязать к хвостам своих лошадей и увезти на чужбину, - однако славяне находят силы противоборствовать этим страшным обстоятельствам; силы эти они черпают в своеобразном коммунизме. Они вместе собирают урожай и готовят пищу, они живут и умирают, как братья. Такой коммунизм, как доказывают сражения, в которых принимают участие эти люди, и песни, которые они слагают, не расслабляет ни рук, ни ума.

Как далеко до него другому коммунизму - бессознательному, врожденному, праздному, в котором пребывают, словно в спячке, все те, кто привык жить стаей, в ком еще не проснулся индивид. Так живут моллюски на дне морском; так живут многие дикие племена на далеких островах; поднимемся ступенькой выше, и мы увидим, что точно так же живет беспечный русский крестьянин. Он спит в лоне общины, как дитя в утробе матери. Община утешает его в превратностях рабской жизни, и, как ни грустно такое утешение, оно, поощряя апатию, длит ее вечно.

Единственный луч света, который озаряет мрачное существование русского крепостного крестьянина, не способного ничего изменить в своей судьбе, единственный источник его счастья - это семья, жена и дети. Однако и здесь мы находим убожество самое отталкивающее... Ребенок рождается, его любят, но о нем почти совсем не заботятся. Он умирает, и его место занимает другой, которого так же сильно любят, но о котором, потеряв его, так же мало сожалеют. Так струит свои воды река. Женщина - источник, откуда являются на свет целые поколения, являются с тем, чтобы исчезнуть в недрах земли. Мужчине до этого нет дела. Разве женщина или ребенок ему принадлежат? Отвратительное крепостное существование порождает тот плачевный коммунизм, о котором мы пока еще сказали далеко не все. Тот, кто не хозяин даже самому себе, не хозяин ни своей жене, ни своей дочери, - разве властен он над своим потомством? Итак, в действительности семья в России не существует.

В России всё - иллюзия и обман

Русский коммунизм - вовсе не общественное установление, это естественное условие существования, объясняемое особенностями расы и климата, человека и природы.

Русских нельзя отнести к числу людей северных. В них нет ни северной яростной мощи, ни северной неколебимой серьезности. Русские - люди южные; это понимает всякий, кому знакомы их бойкость и проворство, их бесконечная подвижность. Лишь нашествие татарских орд заставило их покинуть юг и обосноваться посреди той громадной топи, которая именуется Северной Россией. Эта мрачная часть России населена очень густо. Напротив, богатая и плодородная южная часть остается безлюдной.

Восемь месяцев в году страна тонет в грязи, делающей невозможными какие бы то ни было перемещения; в остальное время земля покрыта снегом и льдом, так что путешествия возможны, но - если ехать не в санях - трудны и опасны. Унылое однообразие подобного климата, невольное одиночество, проистекающее из невозможности двинуться с места, - все это сообщает русскому человеку чрезвычайную потребность в движении. Если бы железная рука власти не приковывала русских к земле, все они, и дворяне, и крестьяне, разбежались бы куда глаза глядят; они принялись бы ходить, ездить, путешествовать. Все русские только об этом и думают. Они пашут землю и служат в армии помимо воли; рождены они для того, чтобы странствовать, быть разносчиками, старьевщиками, бродячими плотниками, а главное - кучерами; вот ремесло, которым они владеют блистательно.

Не имея возможности покориться голосу этого инстинкта, зовущего его вдаль, земледелец находит утешение в суетливых передвижениях, ограниченных пределами родной деревни. Постоянный передел земли, передача участков из одних рук в другие дают возможность всей общине совершать своего рода путешествия на месте. Благодаря этим частым обменам скучная недвижная земля начинает казаться разнообразной, пришедшей в движение.

К русским в точности применимо то, что говорят - возможно, с меньшими основаниями - о славянах в целом: «Для них нет ни прошлого, ни будущего; они знают только настоящее».

Переменчивые обитатели океана северной грязи, где природа без устали соединяет и разъединяет, растворяет и разлагает на составные части, русские, кажется, и сами состоят из воды. «Лживы, как вода», - сказал Шекспир . - Глаза их, удлиненные, но никогда не раскрывающиеся полностью, - не такие, как у остальных людей. Греки называли русских «людьми с глазами ящериц» ; еще лучше выразился Мицкевич, сказавший, что у настоящих русских «глаза насекомых» - они блестят, но смотрят не по-человечески.

Глядя на русских, ясно понимаешь, что это племя пока не развилось до конца. Русские - еще не вполне люди.

Им недостает главного свойства человека - нравственного чутья, умения отличать добро от зла. На этом чутье и этом умении стоит мир. Человек, их лишенный, плывет по воле волн и пребывает во власти нравственного хаоса, который еще только ожидает появления Творца.

Мы не отрицаем, что у русских есть множество превосходных качеств. Они кротки и уступчивы, из них выходят верные друзья, нежные родители, они человеколюбивы и милосердны. Беда лишь в том, что они напрочь лишены прямодушия и нравственных принципов.

Они лгут без злого умысла, они воруют без злого умысла, лгут и воруют везде и всегда.

Странное дело! у них в высшей степени развита способность восхищаться, и это сообщает им восприимчивость ко всему поэтическому, великому, быть может, даже возвышенному. Однако истина и справедливость для них - пустой звук. Заговорите с ними на эти темы, они будут слушать с улыбкой, но не ответят ни слова и не поймут, чего вы от них хотите.

Справедливость - не просто залог существования всякого общества, она - его реальность, его основа и сущность. Общество, не ведающее справедливости, есть общество мнимое, существующее на словах, а не на деле, лживое и пустое.

В России все, от мала до велика, обманывают и лгут: эта страна - фантасмагория, мираж, империя иллюзий.

Начнем с самого низа, с того элемента российской жизни, который кажется самым прочным, самым оригинальным и самым народным, - семьи.

В России и семья - не семья. Разве жена здесь принадлежит мужу? Нет, прежде всего она принадлежит помещику. Она рожает ребенка - как знать, от кого?

В России и община - не община. С первого взгляда может показаться, будто это маленькая патриархальная республика, в которой царит свобода. Но присмотритесь внимательнее, и вы поймете, что перед вами всего-навсего жалкие рабы, которые вольны лишь делить между собой тяготы рабского труда. Стоит помещику продать этих крестьян или купить новых - и республике придет конец. Ни община в целом, ни отдельные ее члены не знают, какая судьба постигнет их завтра.

Поднимемся повыше, рассмотрим существование помещиков. Здесь контраст идеального и реального делается еще разительнее, ложь еще заметнее. По видимости помещик в России - отец своим крестьянам: вместе со старостой, деревенским старейшиной, он по-отечески разбирает, кто прав, кто виноват. На деле же этот отец - жестокий владыка, царек, управляющий своей деревней более деспотически, чем император из Петербурга - всей страной. Он волен избить крестьянина, волен забрать у него дочь или отдать его самого в солдаты, сослать в сибирские рудники, продать владельцам новых фабрик - работа на них ничем не отличается от каторги, и крестьяне, разлученные с семьей, гибнут там один за другим.

Свободным крестьянам жить еще тяжелее, так что никто не стремится к свободе. Один мой русский приятель тщетно пытался убедить своих крепостных в преимуществах свободы. Они предпочитают оставаться рабами и положиться на случай: это ведь все равно что лотерея; бывает, что барин оказывается добрым. Однако так называемые свободные крестьяне, принадлежащие государству, на такой случай рассчитывать не могут. Правительство хуже любого барина.

Правительство это состоит из самых лживых людей, какие только встречаются в империи лжи. Оно именует себя русским, по сути же остается немецким; из каждых шестерых чиновников пять - немцы, уроженцы Курляндии и Ливонии, наглецы и педанты, составляющие разительный контраст с русскими людьми, вовсе не знающие российской жизни, чуждые русским нравам и русскому духу, делающие все наперекор здравому смыслу, всегда готовые надругаться над кротким и легкомысленным русским народом, извратить его исконные похвальные свойства.

Невозможно без омерзения думать о том, что в этой стране чиновников и Церковь только называется Церковью, по сути же составляет часть государственной машины. Народ не получает от священников ни духовного назидания, ни утешения. Религиозная проповедь запрещена категорически. Те, кто попытался проповедовать, были сосланы в Сибирь. Священник - не кто иной, как чиновник, а значит, имеет военные звания. Митрополит московский дослужился до генерал-аншефа, митрополит казанский - до генерал-лейтенанта . Вот церковь, в которой все от материи и ничего - от духа.

Роль папы в России играет собрание духовных лиц, ведению которого подлежат дела церковные; однако все эти духовные лица приносят присягу царю. Так что в реальности настоящий папа - не кто иной, как царь.

Толстой, русский сочинитель, знающий толк в этих делах, сообщает без обиняков: «Император по природе своей есть глава церкви» .

Что касается императора, то он - самый лживый из всех лживых русских, верховный лгун, царящий над всеми прочими лгунами.

Воплощенное провидение, отец родной, заступник крестьян!.. Позже у нас еще будет случай объяснить, какой дьявольский смысл обретают в России все эти слова.

Здесь довольно будет показать, насколько лжива эта власть, лжива даже в том, что, казалось бы, принадлежит к числу неоспоримых ее свойств, а именно в своей силе, в своей мощи; довольно будет показать, что власть эта, столь несгибаемая, столь суровая и по видимости столь сильная, на самом деле очень слаба.

Два вполне естественных обстоятельства породили правление совершенно неестественное, истинного монстра. Тягостная неуверенность в завтрашнем дне, на которую обрекали русских набеги татарской конницы, заставила их искать покоя и постоянства под властью единого правителя. Однако подвижность, искони присущая русской нации, ее бесконечная переменчивость делали покой недостижимым. Текучая как вода, нация эта могла быть остановлена в своем движении только тем средством, какое использует природа для удержания на месте водного потока, - резким, жестким, насильственным сжатием, подобным тому, которое в первые зимние ночи превращает воду в лед, жидкость - в кристаллы, твердостью не уступающие железу.

С помощью сходной насильственной операции было создано российское государство. Таков его идеал, таким оно желает быть - источником сурового покоя, могучей неподвижности, достигнутой в ущерб лучшим проявлениям жизни.

Однако же таким ему стать не удается. Если продолжить сравнение, то государство это придется уподобить тонкому льду, таящему под собой не вполне замерзшую воду: здесь всякую минуту рискуешь провалиться в полынью . Прочность этого льда очень сомнительна, на его твердость нельзя полагаться.

Как мы уже сказали, в русской душе, даже если это душа раба, нет ничего, на чем можно было бы основать твердый порядок. Душа русского - стихия более природная, нежели человеческая. Добиться, чтобы она застыла, практически невозможно; она текуча, увертлива. Да и кому под силу с нею совладать? чиновникам? - но чиновники эти ничуть не более нравственны, чем люди, которыми они намерены управлять. У них ничуть не больше последовательности, серьезности, верности, чувства чести, а без всего этого действия правительства не могут иметь успеха. Чиновники, подобно всем прочим жителям империи, легкомысленны, жуликоваты, алчны. Там, где все подданные воры, судей легко купить. Там, где дворянин и крепостной крестьянин продажны, чиновник продажен никак не меньше. Император прекрасно знает, что о нем забывают ради барышей, что его обворовывают, что самый верный из его придворных продаст его за сотню рублей.

Император наделен огромной, устрашающей властью, но его приказы могут быть исполнены только руками подчиненных; что же происходит при этом с абсолютной властью? Ею торгуют на каждой ступени чиновной лестницы, так что результат любого начинания совершенно непредсказуем.

Если бы императора обманывали всегда, если бы пренебрегали всеми его приказами, он взял бы свои меры и попытался изменить подобное положение вещей. Однако постоянства нет даже в обмане. Величайший изъян этого механизма заключается в его неопределенности, в его прихотливости. Порой самые непререкаемые приказания самодержца остаются невыполненными. Порой же случайно вырвавшаяся у него фраза имеет следствия громадные, и притом самые гибельные.

Пример: Екатерина, сослав в Сибирь нескольких французов, захваченных в плен в Польше, настоятельно рекомендовала обращаться с ними бережно (ибо желала прослыть милосердной в глазах общества). Она повторила свой приказ несколько раз, она гневалась, угрожала ослушникам. Но приказания ее исполнены не были.

Пример обратный: Николай сказал однажды крестьянам с берегов Волги, что в будущем все крестьяне должны получить свободу. Слова эти были подобны искре; тотчас вспыхнул бунт, крестьяне принялись убивать помещиков; для подавления мятежа потребовалось ввести войска и пролить море крови.

Так живет эта непостоянная держава. Порой императора слушают чересчур внимательно и спешат повиноваться ему против его воли; порой его мнение вообще не берут в расчет. Например, у него на глазах, под самым его носом разворовывают и распродают по кусочкам всю оснастку линейного корабля, вплоть до медных пушек. Он это видит, об этом знает, угрожает, порой карает. Но изменить течение событий ему не под силу. Каждый день император убеждается, что его громадная власть - не более чем иллюзия, что его могущество - не что иное, как бессилие; жизнь напоминает ему об этом безжалостно и едва ли не насмешливо. Каждый день он возмущается все сильнее, гневается, суетится, предпринимает новые попытки - и вновь терпит поражение... Унизительный контраст! Земного бога обманывают, обворовывают, осмеивают и оскорбляют! Есть от чего сойти с ума!

Подведем итоги. Россия - царство лжи. Ложь - в общине, которую следовало бы назвать мнимой общиной. Ложь - в помещике, священнике и царе. Крещендо обманов, мнимостей, иллюзий!

Что же такое русский народ? Сообщество людей или еще не организованная природная стихия? Может быть, это песок, летучая пыль, подобная той, какая, взметнувшись в воздух, три месяца в году носится над русской землей? Или все-таки вода, подобная той, что во все остальные месяцы превращает этот безрадостный край в обширное грязное болото либо ледяную равнину?

Нет. Песок куда надежнее, чем русский народ, а вода далеко не так обманчива.


Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1956. Т. 7. С. 307 (авторизованный перевод Герцена, впервые опубликованный! в Лондоне в 1858 году).

В 1847 году в Ганновере вышли (одновременно по-немецки и по-французски) два первых тома книги прусского экономиста Августа фон Гакстгаузена (1792-1866) «Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России» (рус. пер. 1869), о которой Мишле подробно говорит ниже. Именно книга Гакстгаузена, наряду с упомянутым выше сочинением Герцена «О развитии революционных идей в России», явилась основным источником сведений Мишле о русской крестьянской общине.

В указании на «женское чутье» слышен намек на гомосексуальные склонности маркиза Астольфа де Кюстина, побывавшего в России летом 1839 года; что же касается книги Кюстина «Россия в 1839 году» (1843), то Мишле, отзьтающийся о ней пренебрежительно и свысока, тем не менее заимствовал из нее множество деталей, от мелочей до общей характеристики страны как империи лжи (у Кюстина «империя фасадов»), причем заметно огрубил кюстиновские наблюдения и ужесточил оценки.

Польский поэт, бывший российский подданный Адам Мицкевич (1798-1855), после польского восстания 1830-1831 годов живший во Франции в качестве политического эмигранта, в 1840 году начал читать курс лекций о славянских литературах на специально открытой для него в Коллеж де Франс славянской кафедре; в мае 1844 года по указанию французского правительства, недовольного проповедью славянского мессианизма в лекциях Мицкевича, курс был приостановлен.

Опираясь на Гакстгаузена, Мишле здесь описывает - в сильно упрощенной форме - российскую систему землепользования, при которой земля отводилаcь в надел не подворно, а общине, а затем каждому двору выделялся надел в соответствии с количеством ревизских душ, или по «тяглам».

Эту цитату из трагедии «Отелло» (д. 5, явл. 2) первым применил к русским Кюстин («Россия в 1839 году», письмо 29-е), у которого ее и заимствует Мишле.

Еще одно заимствование из Кюстина (письмо 32-е), основанное вдобавок на неверной этимологической интерпретации; Кюстин ошибочно возводил слово «сарматы», или «савроматы», к греческому «савро» - ящерица.

В этом пассаже нашли причудливое отражение сведения о российской системе чинов, которые Мишле мог почерпнуть, в частности, из книги Кюстина; разумеется, генеральское звание носили не духовные особы, а светские администраторы церкви - например, дослужившийся до звания генерал-лейтенанта обер-прокурор Синода граф Н. А. Протасов.

Речь идет о брошюре графа Я. Н. Толстого «Взгляд на российское законодательство», вышедшей на французском языке в Париже в начале 1840 года и противопоставившей российский государственный строй (залог порядка и спокойствия) европейскому парламентаризму, источнику хаоса и нестабильности. Мишле цитирует брошюру Толстого по книге Кюстина (письмо 21-е). В Своде законов 1832 года российский император был назван «главою Церкви» только в примечании к статье, именующей его защитником господствующей веры, так что силы прямого закона эта статья не имела; тем не менее западные публицисты были склонны обвинять российских императоров в узурпации духовной власти.

К аналогичному образу 30 лет спустя прибегнул Константин Леонтьев, писавший о необходимости «подморозить Россию, чтобы она не гнила».

Жюль Мишле (фр. Jules Michelet). Родился 21 августа 1798 года в Париже - умер 9 февраля 1874 года в Йере, департамент Вар, Франция. Французский историк и публицист, представитель романтической историографии, автор глубоко субъективных трактатов об истории, обществе и природе, написанных ярким, взволнованным языком. Автор термина «Ренессанс» («Возрождение»).

Родился в небогатой семье, которую он сам называл «крестьянской». Отец его переселился в Париж и существовал за счёт доходов от основанной им типографии. Пока при Первой республике печать пользовалась относительной свободой, дела типографии процветали, но с установлением Империи семье Мишле пришлось испытать горе и нужду; бедственное положение её дошло до того, что дед, отец, мать и 12-летний Жюль сами должны были исполнять типографскую работу.

Понятно, что в таких условиях обучение молодого Мишле было сопряжено с трудностями; уроки чтения ему пришлось брать рано утром у одного старого книготорговца, прежнего школьного учителя, пылкого революционера: от него Мишле наследовал восхищение революцией. Веру в Бога и в бессмертие (он не был крещён в детстве) вызвала в нём книга «О подражании Христу». На последние средства родители поместили Мишле в коллегию Шарлемань. Стеснявшемуся своей бедности, не привыкшему к обществу Жюлю ученье давалось трудно, но редкое прилежание помогло ему победить предубеждение, с которым относились к нему сначала его учителя; они признали в нём дарование, особенно литературное.

В 1821 году он стал учителем в коллегии Sainte-Barbe, где почти против своего желания стал преподавать историю; его привлекали в то время древняя литература и философия; докторская диссертация его посвящена Плутарху и идее бесконечности Локка. Из историков его увлек прежде всего Вико; сделанное им извлечение из этого писателя и составленное им «Précis de l’histoire moderne» доставили ему литературную известность, и в 1827 году он получил место профессора философии и истории в Нормальной школе.

В его преподавании история и философия шли рука об руку; в курсе первой он давал историю цивилизации, стараясь обрисовать характеры различных народов и их религиозную эволюцию. В это же время в его уме зародилась философская концепция, что история есть драма борьбы между свободой и фатализмом. Когда вскоре в школе были разделены два предмета, которые он преподавал, Мишле желал удержать за собой философию и лишь неохотно посвятил себя истории.

Плодом занятий ею явились две работы: философская - «Introduction à l’histoire universelle» и его первый большой исторический труд - «Histoire romaine: République» (Париж, 1831). Основная мысль первого очерка заимствована у Гегеля, но гегелевская философия истории у Мишле лишена своего метафизического смысла и значения и приведена к совершенно другому результату: венцом всемирно-исторического процесса у него является Франция, а процесс освобождения мирового духа, приходящего к самосознанию в человечестве, становится реальным прогрессивным торжеством свободы в борьбе человека с природою, с материей или роком. В бойкой своей книге о римской республике Мишле попытался сделать результаты Нибуровских трудов достоянием французской публики, но эта попытка поколебать рутину преподавания осталась бесплодной; сам он позже уже не возвращался к древней истории.

Июльская революция доставила Мишле место заведующего историческим отделом в национальном архиве. Здесь ему открылась возможность заняться историей отечества; он временно увлекся теорией беспристрастия, с которою выступала школа Гизо.

В написанных им в это время первых 6 томах истории Франции (1831-1843) он проявляет добросовестную эрудицию, глубокое знание оригинальных документов и в то же время творческий гений, проникающий в душу действующих лиц, возвращающий их к жизни и заставляющий действовать. Позже, увлеченный публицистическою струёй, он уже не мог вернуться к такому пониманию средневековой жизни.

Не ужившись с Кузеном, новым директором Нормальной школы, Мишле в 1838 году перешёл в Collège de France, где в первый раз очутился перед вольной аудиторией, требовавшей от лектора не ознакомления с научными открытиями, а живого красноречивого слова. Кафедра для Мишле превратилась в трибуну, с которой он развивал свои идеи о политической и социальной добродетели. Его лекции все более и более принимали характер проповеди, créer des âmes - создавать души - всё более и более становилось целью его профессуры.

Когда с 1840 года Июльская монархия окончательно усвоила себе политику, несовместную с прогрессом, то в числе многих пришедших к крайним мнениям и революционным тенденциям был и М. В это время особенно развились в Мишле две усвоенные им до упоения страсти: вольтеровское «écrasez l’infâme» по отношению к клерикализму - и культ народа, которому положил начало .

В 1843 году он совместно с Э. Кинэ издал ожесточённый памфлет против иезуитов, «Des Jésuites», получивший громадное распространение: он появился в газете, расходившейся в числе 48 000 экземпляров, перепечатывался, кроме того, провинциальными газетами и расходился в массе дешевых изданий среди народа.

Не меньшее распространение получила брошюра «Le prêtre» la femme et la famille" (1845), где Мишле развивает направленную против иезуитских духовников мысль, что краеугольным камнем храма и фундаментом гражданской общины должен быть семейный очаг. В политической сфере идеалом его стала демократическая республика; руководящей нити в путанице современных вопросов он стал искать в изучении «Великой революции» 1789 года. Его историю революции называют эпической поэмой с героем - народом, олицетворенным в Дантоне. Первый том её вышел в 1847 году, последний - в 1853 году.

Декабрьский переворот лишил Мишле кафедры в Collège de France, а за отказ от присяги он потерял место в архиве. Он чувствовал себя подавленным и обессиленным, но не пал духом благодаря поддержке второй своей жены (Adèle Malairet), имевшей большое влияние на его жизнь и дальнейшее направление его занятий. Продолжая работать над своей книгою о великой революции, М. в сотрудничестве с женою дал серию книг о природе, редких по своей очаровательной оригинальности.

Мишле и прежде любил природу, но теперь почувствовал тесную связь между человеком и природою; он увидел в ней зародыш нравственной свободы, совокупность мыслей и чувств, сходных с нашими. Его «L’oiseau» (1856), «L’insecte» (1857), «La mer» (1861) и «La montagne» (1868) и в явления природы, и в жизнь животных переносят то же страстное сочувствие ко всему страдающему, беззащитному, которое мы видим в его исторических трудах.

В 1858 году Мишле издал «L’amour», в 1859 году - «La Femme»; его восторженные слова о любви и браке в соединении с большой откровенностью в трактовании этих вопросов вызвали насмешки критики, но, тем не менее, обе книги достигли редкой популярности. «L’amour» составляет предисловие к «Nos fils» (1869), где Мишле подробно изложил свой взгляд на воспитание, резюмируемое им в словах: семья, отечество, природа.

Проповеди тех же идей посвящена ранее изданная «La bible de l’humanité» (1864) - краткий очерк нравственных учений, начиная с древности.

Мишле также издал несколько небольших трудов по истории: «Les femmes de la Révolution» (1854), «Les soldats de la Révolution», «Légendes démocratiques du Nord», потрясающий историко-патологический этюд «La sorcière» (1862). В 1867 году он закончил свою «Histoire de France», доведя её до порога революции 1789 году.

Благодаря своим занятиям естественными науками и психологией Мишле чувствовал себя помолодевшим; ему казалось, что и во Франции начинается возрождение прежней энергии. Франко-прусская война принесла ему страшное разочарование. Когда стал угрожать призрак этой войны, Мишле почти один решился протестовать публично против увлечения тщеславным и грубым шовинизмом; здравый смысл и ясновидение историка не позволяли ему сомневаться относительно исхода войны. Голос его остался, однако, незамеченным. Слабое здоровье помешало ему выдержать осаду Парижа; он удалился в Италию, где известие о капитуляции Парижа вызвало у него первый припадок апоплексии.

В брошюре «La France devant l’Europe» (Флоренция, 1871) он высказывает веру в бессмертие народа, остававшегося в его глазах представителем идей прогресса, справедливости и свободы.

Едва оправившись, историк принялся за новый громадный труд «Histoire du XIX siècle», издал в три года 3,5 тома, но довел своё изложение лишь до битвы при Ватерлоо. Триумф реакции в 1873 году отнял у него надежду на скорое возрождение отечества. Силы его все больше слабели, и 9 февраля 1874 года он умер в Йере (департамент Вар). Похороны Мишле дали повод к республиканской демонстрации.


Мишле запомнится как один из самых ярких идеологов русофобии XIX века.

В связи с волнениями в Польше он охарактеризовал русских как «скотов-варваров, недостойных общения с европейскими народами».

Мишле писал, что у чистокровных русских взгляд ящерицы, и интеллектуально они имеют мало общего с европейцами. После упреков со стороны Герцена Мишле на время скорректировал свое отношение к России, называя ее «самым юным членом семейства европейских народов», однако в 1871 г. он вновь описывает Россию как «азиатскую страну, чистота крови которой была подпорчена немецкой бюрократией» и где, таким образом, сходятся тирании Азии и Европы. Крестьянское население России он называет живущим «в туне и во сне» и питающим отвращение к идеям собственности, ответственности и труда. Оттого тиранам «русскую расу» запугивать и держать в подчинении проще, чем любой другой народ в мире. Мишле солидарен с Чаадаевым в том, что у России нет ни прошлого, ни будущего.


Жюль Мишле (фр. Jules Michelet; 21 августа 1798 (17980821), Париж — 9 февраля 1874, Йер, департамент Вар, Франция) — французский историк и публицист, представитель романтической историографии, автор глубоко субъективных трактатов об истории, обществе и природе, написанных ярким, взволнованным языком.

Родился в небогатой семье, которую он сам называл «крестьянской». Отец его переселился в Париж и существовал за счёт доходов от основанной им типографии.

Пока при Первой республике печать пользовалась относительной свободой, дела типографии процветали, но с установлением Империи семье Мишле пришлось испытать горе и нужду; бедственное положение её дошло до того, что дед, отец, мать и 12-летний Жюль сами должны были исполнять типографскую работу.

Понятно, что в таких условиях обучение молодого Мишле было сопряжено с трудностями; уроки чтения ему пришлось брать рано утром у одного старого книготорговца, прежнего школьного учителя, пылкого революционера: от него Мишле наследовал восхищение революцией.

Веру в Бога и в бессмертие (он не был крещён в детстве) вызвала в нём книга «О подражании Христу». На последние средства родители поместили Мишле в коллегию Шарлемань. Стеснявшемуся своей бедности, не привыкшему к обществу Жюлю ученье давалось трудно, но редкое прилежание помогло ему победить предубеждение, с которым относились к нему сначала его учителя; они признали в нём дарование, особенно литературное.

В 1821 году он стал учителем в коллегии Sainte-Barbe, где почти против своего желания стал преподавать историю; его привлекали в то время древняя литература и философия; докторская диссертация его посвящена Плутарху и идее бесконечности Локка. Из историков его увлек прежде всего Вико; сделанное им извлечение из этого писателя и составленное им «Precis de l’histoire moderne» доставили ему литературную известность, и в 1827 году он получил место профессора философии и истории в Нормальной школе.

В его преподавании история и философия шли рука об руку; в курсе первой он давал историю цивилизации, стараясь обрисовать характеры различных народов и их религиозную эволюцию.

В это же время в его уме зародилась философская концепция, что история есть драма борьбы между свободой и фатализмом. Когда вскоре в школе были разделены два предмета, которые он преподавал, Мишле желал удержать за собой философию и лишь неохотно посвятил себя истории.

Плодом занятий ею явились две работы: философская — «Introduction a l’histoire universelle» и его первый большой исторический труд — «Histoire romaine: Republique» (Париж, 1831).

Основная мысль первого очерка заимствована у Гегеля, но гегелевская философия истории у Мишле лишена своего метафизического смысла и значения и приведена к совершенно другому результату: венцом всемирно-исторического процесса у него является Франция, а процесс освобождения мирового духа, приходящего к самосознанию в человечестве, становится реальным прогрессивным торжеством свободы в борьбе человека с природою, с материей или роком.

В бойкой своей книге о римской республике Мишле попытался сделать результаты Нибуровских трудов достоянием французской публики, но эта попытка поколебать рутину преподавания осталась бесплодной; сам он позже уже не возвращался к древней истории.

Июльская революция доставила Мишле место заведующего историческим отделом в национальном архиве. Здесь ему открылась возможность заняться историей отечества; он временно увлекся теорией беспристрастия, с которою выступала школа Гизо.

В написанных им в это время первых 6 томах истории Франции (1831-1843) он проявляет добросовестную эрудицию, глубокое знание оригинальных документов и в то же время творческий гений, проникающий в душу действующих лиц, возвращающий их к жизни и заставляющий действовать. Позже, увлеченный публицистическою струёй, он уже не мог вернуться к такому пониманию средневековой жизни.

Не ужившись с Кузеном, новым директором Нормальной школы, Мишле в 1838 году перешёл в College de France, где в первый раз очутился перед вольной аудиторией, требовавшей от лектора не ознакомления с научными открытиями, а живого красноречивого слова.

Кафедра для Мишле превратилась в трибуну, с которой он развивал свои идеи о политической и социальной добродетели. Его лекции все более и более принимали характер проповеди, creer des a mes — создавать души — всё более и более становилось целью его профессуры.

Когда с 1840 года Июльская монархия окончательно усвоила себе политику, несовместную с прогрессом, то в числе многих пришедших к крайним мнениям и революционным тенденциям был и М. В это время особенно развились в Мишле две усвоенные им до упоения страсти: вольтеровское «ecrasez l’infame» по отношению к клерикализму — и культ народа, которому положил начало Жан Жак Руссо.

В 1843 году он совместно с Э. Кинэ издал ожесточённый памфлет против иезуитов, «Des Jesuites», получивший громадное распространение: он появился в газете, расходившейся в числе 48 000 экземпляров, перепечатывался, кроме того, провинциальными газетами и расходился в массе дешевых изданий среди народа.

Не меньшее распространение получила брошюра «Le pretre» la femme et la famille» (1845), где Мишле развивает направленную против иезуитских духовников мысль, что краеугольным камнем храма и фундаментом гражданской общины должен быть семейный очаг. В политической сфере идеалом его стала демократическая республика; руководящей нити в путанице современных вопросов он стал искать в изучении «Великой революции» 1789 года.

Его историю революции называют эпической поэмой с героем — народом, олицетворенным в Дантоне. Первый том её вышел в 1847 году, последний — в 1853 году.

Декабрьский переворот лишил Мишле кафедры в College de France, а за отказ от присяги он потерял место в архив. Он чувствовал себя подавленным и обессиленным, но не пал духом благодаря поддержке второй своей жены (Adele Malairet), имевшей большое влияние на его жизнь и дальнейшее направление его занятий.

Продолжая работать над своей книгою о великой революции, М. в сотрудничестве с женою дал серию книг о природе, редких по своей очаровательной оригинальности.

М. и прежде любил природу, но теперь почувствовал тесную связь между человеком и природою; он увидел в ней зародыш нравственной свободы, совокупность мыслей и чувств, сходных с нашими. Его «L’oiseau» (1856), «L’insecte» (1857), «La mer» (1861) и «La montagne» (1868) и в явления природы, и в жизнь животных переносят то же страстное сочувствие ко всему страдающему, беззащитному, которое мы видим в его исторических трудах.

В 1858 году Мишле издал «L’amour», в 1859 году — «La Femme»; его восторженные слова о любви и браке в соединении с большой откровенностью в трактовании этих вопросов вызвали насмешки критики, но, тем не менее, обе книги достигли редкой популярности. «L’amour» составляет предисловие к «Nos fils» (1869), где Мишле подробно изложил свой взгляд на воспитание, резюмируемое им в словах: семья, отечество, природа.

Проповеди тех же идей посвящена ранее изданная «La bible de l’humanite» (1864) — краткий очерк нравственных учений, начиная с древности. Наряду с этими соч. М. дал несколько небольших трудов по истории: «Les femmes de la Revolution» (1854), «Les soldats de la Revolution», «Legendes democratiques du Nord», потрясающий историко-патологический этюд «La sorciere» (1862). В 1867 году он закончил свою «Histoire de France», доведя её до порога революции 1789 году.

Благодаря своим занятиям естественными науками и психологией Мишле чувствовал себя помолодевшим; ему казалось, что и во Франции начинается возрождение прежней энергии.

Франко-прусская война принесла ему страшное разочарование. Когда стал угрожать призрак этой войны, Мишле почти один решился протестовать публично против увлечения тщеславным и грубым шовинизмом; здравый смысл и ясновидение историка не позволяли ему сомневаться относительно исхода войны. Голос его остался, однако, незамеченным.

Слабое здоровье помешало ему выдержать осаду Парижа; он удалился в Италию, где известие о капитуляции Парижа вызвало у него первый припадок апоплексии. В брошюре «La France devant l’Europe» (Флоренция, 1871) он высказывает веру в бессмертие народа, остававшегося в его глазах представителем идей прогресса, справедливости и свободы.

Едва оправившись, историк принялся за новый громадный труд «Histoire du XIX siecle», издал в три года 3,5 тома, но довел своё изложение лишь до битвы при Ватерлоо. Триумф реакции в 1873 году отнял у него надежду на скорое возрождение отечества. Силы его все больше слабели, и 9 февраля 1874 года он умер в Йере (департамент Вар); похороны его дали повод к республиканской демонстрации.

Мишле, по отзыву Тэна — не историк, но один из величайших поэтов Франции, его история — «лирическая эпопея Франции». Чувство сострадания, жалости, пробудившееся в М. в детстве, когда он горько сознавал своё одиночество и бедность, сохранилось в нём во всех фазисах жизни и тотчас прорывалось наружу, как только воображение переносило его в чуждую ему эпоху.

Он страдал вместе с жертвой, кто бы она ни была, и ненавидел гонителя. К самым ярким страницам французской историографии принадлежат те, на которых М. изображал муки и страдания людей, терпевших от веры в колдовство и от жестокого преследования страшной психической эпидемии. Отзывчивость его к чужим страданиям была слишком велика, чтобы он мог остаться беспристрастным зрителем современных ему событий.

Злобы дня так сильно захватили его душу, что он внес их в изучение прошлого; настоящее, особенно в трудах, написанных с половины 40-х гг., стало у него окрашивать в свой цвет прошлое и порабощать его своим потребностям и идеалам. Эта же необыкновенная впечатлительность, эти чувства жалости и любви являются элементом, связывающим воедино его разнообразные труды по истории, естествознанию и психологии.

Свои мысли о народе он изложил в книгах «Le peuple» (1848) и «Le Banquet» (1854). Мишле является здесь решительным противником социализма. Последний желает уничтожения частной собственности, а жизненный и нравственный идеал настоящего народа, то есть крестьянства, обусловливался, в глазах Мишле, именно обладанием частною собственностью, своим куском земли, своим полем; он даже требовал в интересах этой частной собственности уничтожения переживших революцию остатков общественной собственности.

Несимпатичен был ему и элемент насильственности у сторонников коммунизма; он не понимал братства без свободы, его гуманная натура отвергала с негодованием всякие террористические меры для осуществления идеала любви. Но, отвергая социалистические и коммунистические мечтания, Мишле горестно ощущал всю глубину общественного разлада (divorce social).

Возможность устранить его представлялась ему лишь в сближении верхних слоев с народом — сближении, основанном на любви, на отречении от эгоизма. Желая при этом привлечь сочувствие к народу, он его сильно идеализировал; он превозносил народный инстинкт и отдавал ему преимущество перед книжной рассудочностью образованных классов, приписывал народу способность к подвигу и самопожертвованию в противоположность холодному эгоизму обеспеченных классов.

Такие взгляды вполне оправдывают данную одним из наших историков Мишле кличку «народник». Ключ к разрешению социальной проблемы Мишле находил в психическом явлении, которое представляет собою гений: как гений гармоничен и плодотворен, когда оба элемента, в нём заключающиеся — человек инстинкта и человек размышления, — содействуют друг другу, так и творчество, проявляющееся в истории народа, плодотворно, когда низшие и верхние слои его действуют во взаимном понимании и согласии.

Прежде всего, проповедовал М., нужно излечить душу людей; средством для этого должна быть народная школа, которая ставила бы себе целью возбуждение социальной любви. В этой общей школе должны перебывать год или два дети всех классов, всякого состояния; она настолько же должна служить сближению классов, насколько нынешняя школа содействует разъединению их.

В общенародной школе, по плану Мишле, ребёнок должен был, прежде всего, узнать своё отечество, чтобы научиться видеть в нём живое божество (un Dieu vivant), в которое он мог бы верить; эта вера поддержала бы в нём потом сознание единства с народом, и в то же время в самой школе предстало бы ему наяву отечество в образе детской общины, предшествующей общине гражданской.

С помощью усвоенной с детства гражданской любви Мишле считал возможным достигнуть идеального государства, основанного, однако, не на равенстве, а на неравенстве, построенного из людей различных, но приведенных в гармонию посредством любви, все более и более ею уравниваемых.

Установление союза между различными классами Мишле ожидает от учеников высших школ: они должны явиться посредниками, естественными миротворцами гражданской общины.

Эта мечта Мишле, как указывает В. И. Герье, находит себе в наше время осуществление, но там, где Мишле наименее этого ожидал, — в стране, воплощавшей для него гордыню и эгоизм: в Англии.

— Русофобия
Мишле запомнится как один из самых ярких идеологов руссофобии XIX века. В связи с волнениями в Польше он охарактеризовал русских как «скотов-варваров, недостойных общения с европейскими народами».

После упреков со стороны Герцена Мишле на время скорректировал свое отношение к России, называя ее «самым юным членом семейства европейских народов», однако в 1871 г. он вновь описывает Россию как «азиатскую страну, чистота крови которой была подпорчена немецкой бюрократией» и где, таким образом, сходятся тирании Азии и Европы.

Крестьянское население России он называет живущим «в туне и во сне» и питающим отвращение к идеям собственности, ответственности и труда. Оттого тиранам «русскую расу» запугивать и держать в подчинении проще, чем любой другой народ в мире. Мишле солидарен с Чаадаевым в том, что у России нет ни прошлого, ни будущего.



) - французский историк и публицист, представитель романтической историографии, автор глубоко субъективных трактатов об истории, обществе и природе, написанных ярким, взволнованным языком. «Ренессанс» («Возрождение») .

Биография

Родился в небогатой семье, которую он сам называл «крестьянской». Отец его переселился в Париж и существовал за счёт доходов от основанной им типографии . Пока при Первой республике печать пользовалась относительной свободой, дела типографии процветали, но с установлением Империи семье Мишле пришлось испытать горе и нужду; бедственное положение её дошло до того, что дед, отец, мать и 12-летний Жюль сами должны были исполнять типографскую работу.

Понятно, что в таких условиях обучение молодого Мишле было сопряжено с трудностями; уроки чтения ему пришлось брать рано утром у одного старого книготорговца, прежнего школьного учителя, пылкого революционера: от него Мишле наследовал восхищение революцией. Веру в Бога и в бессмертие (он не был крещён в детстве) вызвала в нём книга «О подражании Христу». На последние средства родители поместили Мишле в коллегию Шарлемань. Стеснявшемуся своей бедности, не привыкшему к обществу Жюлю ученье давалось трудно, но редкое прилежание помогло ему победить предубеждение, с которым относились к нему сначала его учителя; они признали в нём дарование, особенно литературное.

Декабрьский переворот лишил Мишле кафедры в Collège de France, а за отказ от присяги он потерял место в архиве. Он чувствовал себя подавленным и обессиленным, но не пал духом благодаря поддержке второй своей жены (Adèle Malairet), имевшей большое влияние на его жизнь и дальнейшее направление его занятий. Продолжая работать над своей книгою о великой революции, М. в сотрудничестве с женою дал серию книг о природе, редких по своей очаровательной оригинальности.

М. и прежде любил природу, но теперь почувствовал тесную связь между человеком и природою; он увидел в ней зародыш нравственной свободы, совокупность мыслей и чувств, сходных с нашими. Его «L’oiseau» (1856), «L’insecte» (1857), «La mer» (1861) и «La montagne» (1868) и в явления природы, и в жизнь животных переносят то же страстное сочувствие ко всему страдающему, беззащитному, которое мы видим в его исторических трудах.

Напишите отзыв о статье "Мишле, Жюль"

Примечания

Сочинения

на русском языке
  • Мишле Ж. Обозрение новейшей истории. - СПб. , 1838.
  • Мишле Ж. История Франции в XVI в. - СПб., 1860.
  • Мишле Ж. Краткая история Франции до Французской революции. - СПб., 1838.
  • Мишле Ж. Реформа. Из истории Франции в XVI в. - СПб., 1862.
  • Мишле Ж. Женщина. - Одесса, 1863.
  • Мишле Ж. Море. - СПб., 1861.
  • Мишле Ж. Царство насекомых. - СПб., 1863.
  • Мишле Ж. Птица. - СПб., 1878.
  • Мишле Ж. История XIX в. / Под ред. М. Цебриковой. - СПб., 1883-1884.
  • Мишле Ж. / Пер. Т. А. Быкова , ред., авт. предисл. О. А. Добиаш-Рождественская . - Пг. : Всемирная литература , 1920.
  • Мишле Ж. Ведьма. Женщина / Под ред. В. Сапова. - М .: Эксмо, 2007. - 496 с. - (Зарубежная классика).
  • Мишле Ж. Народ. - М., 1965.
на других языках
  • Michelet, Jules (1847). . Trans. by C. Cocks.
  • Michelet, Jules (1844). . Trans. by W. K. Kelly (vol. 1 only).
  • Michelet, Jules. On History: Introduction to World History (1831); Opening Address at the Faculty of Letters (1834); Preface to History of France (1869). Trans. Flora Kimmich, Lionel Gossman and Edward K. Kaplan. Cambridge, UK: Open Book Publishers, 2013.

Литература

  • Реизов Б. Г. // Французская романтическая историография: 1815-1830. - Л.: ЛГУ , 1956.
  • Герье В. И. // Вестник Европы , 1896. - Часть 1. Март. - С. 94-139.
  • Кареев Н. // Историки Великой французской революции. В 2 тт. - Л.: Колос , 1924. - Том 1: Французские историки первой половины XIX века.
  • Батай Ж. // Батай Ж. Литература и Зло [: Сб. эссе:]. - М.: МГУ , 1994. - ISBN 5-211-03159-8
    • Материал для характеристики Мишле дают изданные его вдовою фрагменты его записок «Ma jeunesse» ( ; см.: А-в , «Новая книга о Мишле», в «Вестнике Европы» , , № 5) и «Mon Journal. 1820-1823» (). - Ср. о Мишле эссе Тэна (переведено в «Русской мысли» , , № 12.)
  • Monod G. Jules Michelet. P.,
  • Monod G. Renan , Taine, Michelet. [? Р.], - отсюда «Жюль Мишле» в «Русской мысли» , , № 3
  • Noël . Jules Michelet et ses enfants.
  • Corréard . Michelet, sa vie, etc.
  • Simon J. Mignet, Michelet, Henri Martin. .

Ссылки

Отрывок, характеризующий Мишле, Жюль

С 28 по 31 августа вся Москва была в хлопотах и движении. Каждый день в Дорогомиловскую заставу ввозили и развозили по Москве тысячи раненых в Бородинском сражении, и тысячи подвод, с жителями и имуществом, выезжали в другие заставы. Несмотря на афишки Растопчина, или независимо от них, или вследствие их, самые противоречащие и странные новости передавались по городу. Кто говорил о том, что не велено никому выезжать; кто, напротив, рассказывал, что подняли все иконы из церквей и что всех высылают насильно; кто говорил, что было еще сраженье после Бородинского, в котором разбиты французы; кто говорил, напротив, что все русское войско уничтожено; кто говорил о московском ополчении, которое пойдет с духовенством впереди на Три Горы; кто потихоньку рассказывал, что Августину не ведено выезжать, что пойманы изменники, что мужики бунтуют и грабят тех, кто выезжает, и т. п., и т. п. Но это только говорили, а в сущности, и те, которые ехали, и те, которые оставались (несмотря на то, что еще не было совета в Филях, на котором решено было оставить Москву), – все чувствовали, хотя и не выказывали этого, что Москва непременно сдана будет и что надо как можно скорее убираться самим и спасать свое имущество. Чувствовалось, что все вдруг должно разорваться и измениться, но до 1 го числа ничто еще не изменялось. Как преступник, которого ведут на казнь, знает, что вот вот он должен погибнуть, но все еще приглядывается вокруг себя и поправляет дурно надетую шапку, так и Москва невольно продолжала свою обычную жизнь, хотя знала, что близко то время погибели, когда разорвутся все те условные отношения жизни, которым привыкли покоряться.
В продолжение этих трех дней, предшествовавших пленению Москвы, все семейство Ростовых находилось в различных житейских хлопотах. Глава семейства, граф Илья Андреич, беспрестанно ездил по городу, собирая со всех сторон ходившие слухи, и дома делал общие поверхностные и торопливые распоряжения о приготовлениях к отъезду.
Графиня следила за уборкой вещей, всем была недовольна и ходила за беспрестанно убегавшим от нее Петей, ревнуя его к Наташе, с которой он проводил все время. Соня одна распоряжалась практической стороной дела: укладываньем вещей. Но Соня была особенно грустна и молчалива все это последнее время. Письмо Nicolas, в котором он упоминал о княжне Марье, вызвало в ее присутствии радостные рассуждения графини о том, как во встрече княжны Марьи с Nicolas она видела промысл божий.
– Я никогда не радовалась тогда, – сказала графиня, – когда Болконский был женихом Наташи, а я всегда желала, и у меня есть предчувствие, что Николинька женится на княжне. И как бы это хорошо было!
Соня чувствовала, что это была правда, что единственная возможность поправления дел Ростовых была женитьба на богатой и что княжна была хорошая партия. Но ей было это очень горько. Несмотря на свое горе или, может быть, именно вследствие своего горя, она на себя взяла все трудные заботы распоряжений об уборке и укладке вещей и целые дни была занята. Граф и графиня обращались к ней, когда им что нибудь нужно было приказывать. Петя и Наташа, напротив, не только не помогали родителям, но большею частью всем в доме надоедали и мешали. И целый день почти слышны были в доме их беготня, крики и беспричинный хохот. Они смеялись и радовались вовсе не оттого, что была причина их смеху; но им на душе было радостно и весело, и потому все, что ни случалось, было для них причиной радости и смеха. Пете было весело оттого, что, уехав из дома мальчиком, он вернулся (как ему говорили все) молодцом мужчиной; весело было оттого, что он дома, оттого, что он из Белой Церкви, где не скоро была надежда попасть в сраженье, попал в Москву, где на днях будут драться; и главное, весело оттого, что Наташа, настроению духа которой он всегда покорялся, была весела. Наташа же была весела потому, что она слишком долго была грустна, и теперь ничто не напоминало ей причину ее грусти, и она была здорова. Еще она была весела потому, что был человек, который ею восхищался (восхищение других была та мазь колес, которая была необходима для того, чтоб ее машина совершенно свободно двигалась), и Петя восхищался ею. Главное же, веселы они были потому, что война была под Москвой, что будут сражаться у заставы, что раздают оружие, что все бегут, уезжают куда то, что вообще происходит что то необычайное, что всегда радостно для человека, в особенности для молодого.

31 го августа, в субботу, в доме Ростовых все казалось перевернутым вверх дном. Все двери были растворены, вся мебель вынесена или переставлена, зеркала, картины сняты. В комнатах стояли сундуки, валялось сено, оберточная бумага и веревки. Мужики и дворовые, выносившие вещи, тяжелыми шагами ходили по паркету. На дворе теснились мужицкие телеги, некоторые уже уложенные верхом и увязанные, некоторые еще пустые.
Голоса и шаги огромной дворни и приехавших с подводами мужиков звучали, перекликиваясь, на дворе и в доме. Граф с утра выехал куда то. Графиня, у которой разболелась голова от суеты и шума, лежала в новой диванной с уксусными повязками на голове. Пети не было дома (он пошел к товарищу, с которым намеревался из ополченцев перейти в действующую армию). Соня присутствовала в зале при укладке хрусталя и фарфора. Наташа сидела в своей разоренной комнате на полу, между разбросанными платьями, лентами, шарфами, и, неподвижно глядя на пол, держала в руках старое бальное платье, то самое (уже старое по моде) платье, в котором она в первый раз была на петербургском бале.
Наташе совестно было ничего не делать в доме, тогда как все были так заняты, и она несколько раз с утра еще пробовала приняться за дело; но душа ее не лежала к этому делу; а она не могла и не умела делать что нибудь не от всей души, не изо всех своих сил. Она постояла над Соней при укладке фарфора, хотела помочь, но тотчас же бросила и пошла к себе укладывать свои вещи. Сначала ее веселило то, что она раздавала свои платья и ленты горничным, но потом, когда остальные все таки надо было укладывать, ей это показалось скучным.
– Дуняша, ты уложишь, голубушка? Да? Да?
И когда Дуняша охотно обещалась ей все сделать, Наташа села на пол, взяла в руки старое бальное платье и задумалась совсем не о том, что бы должно было занимать ее теперь. Из задумчивости, в которой находилась Наташа, вывел ее говор девушек в соседней девичьей и звуки их поспешных шагов из девичьей на заднее крыльцо. Наташа встала и посмотрела в окно. На улице остановился огромный поезд раненых.
Девушки, лакеи, ключница, няня, повар, кучера, форейторы, поваренки стояли у ворот, глядя на раненых.
Наташа, накинув белый носовой платок на волосы и придерживая его обеими руками за кончики, вышла на улицу.
Бывшая ключница, старушка Мавра Кузминишна, отделилась от толпы, стоявшей у ворот, и, подойдя к телеге, на которой была рогожная кибиточка, разговаривала с лежавшим в этой телеге молодым бледным офицером. Наташа подвинулась на несколько шагов и робко остановилась, продолжая придерживать свой платок и слушая то, что говорила ключница.
– Что ж, у вас, значит, никого и нет в Москве? – говорила Мавра Кузминишна. – Вам бы покойнее где на квартире… Вот бы хоть к нам. Господа уезжают.
– Не знаю, позволят ли, – слабым голосом сказал офицер. – Вон начальник… спросите, – и он указал на толстого майора, который возвращался назад по улице по ряду телег.
Наташа испуганными глазами заглянула в лицо раненого офицера и тотчас же пошла навстречу майору.
– Можно раненым у нас в доме остановиться? – спросила она.
Майор с улыбкой приложил руку к козырьку.
– Кого вам угодно, мамзель? – сказал он, суживая глаза и улыбаясь.
Наташа спокойно повторила свой вопрос, и лицо и вся манера ее, несмотря на то, что она продолжала держать свой платок за кончики, были так серьезны, что майор перестал улыбаться и, сначала задумавшись, как бы спрашивая себя, в какой степени это можно, ответил ей утвердительно.
– О, да, отчего ж, можно, – сказал он.
Наташа слегка наклонила голову и быстрыми шагами вернулась к Мавре Кузминишне, стоявшей над офицером и с жалобным участием разговаривавшей с ним.
– Можно, он сказал, можно! – шепотом сказала Наташа.
Офицер в кибиточке завернул во двор Ростовых, и десятки телег с ранеными стали, по приглашениям городских жителей, заворачивать в дворы и подъезжать к подъездам домов Поварской улицы. Наташе, видимо, поправились эти, вне обычных условий жизни, отношения с новыми людьми. Она вместе с Маврой Кузминишной старалась заворотить на свой двор как можно больше раненых.
– Надо все таки папаше доложить, – сказала Мавра Кузминишна.
– Ничего, ничего, разве не все равно! На один день мы в гостиную перейдем. Можно всю нашу половину им отдать.
– Ну, уж вы, барышня, придумаете! Да хоть и в флигеля, в холостую, к нянюшке, и то спросить надо.
– Ну, я спрошу.
Наташа побежала в дом и на цыпочках вошла в полуотворенную дверь диванной, из которой пахло уксусом и гофманскими каплями.
– Вы спите, мама?
– Ах, какой сон! – сказала, пробуждаясь, только что задремавшая графиня.
– Мама, голубчик, – сказала Наташа, становясь на колени перед матерью и близко приставляя свое лицо к ее лицу. – Виновата, простите, никогда не буду, я вас разбудила. Меня Мавра Кузминишна послала, тут раненых привезли, офицеров, позволите? А им некуда деваться; я знаю, что вы позволите… – говорила она быстро, не переводя духа.
– Какие офицеры? Кого привезли? Ничего не понимаю, – сказала графиня.
Наташа засмеялась, графиня тоже слабо улыбалась.
– Я знала, что вы позволите… так я так и скажу. – И Наташа, поцеловав мать, встала и пошла к двери.
В зале она встретила отца, с дурными известиями возвратившегося домой.
– Досиделись мы! – с невольной досадой сказал граф. – И клуб закрыт, и полиция выходит.
– Папа, ничего, что я раненых пригласила в дом? – сказала ему Наташа.
– Разумеется, ничего, – рассеянно сказал граф. – Не в том дело, а теперь прошу, чтобы пустяками не заниматься, а помогать укладывать и ехать, ехать, ехать завтра… – И граф передал дворецкому и людям то же приказание. За обедом вернувшийся Петя рассказывал свои новости.
Он говорил, что нынче народ разбирал оружие в Кремле, что в афише Растопчина хотя и сказано, что он клич кликнет дня за два, но что уж сделано распоряжение наверное о том, чтобы завтра весь народ шел на Три Горы с оружием, и что там будет большое сражение.
Графиня с робким ужасом посматривала на веселое, разгоряченное лицо своего сына в то время, как он говорил это. Она знала, что ежели она скажет слово о том, что она просит Петю не ходить на это сражение (она знала, что он радуется этому предстоящему сражению), то он скажет что нибудь о мужчинах, о чести, об отечестве, – что нибудь такое бессмысленное, мужское, упрямое, против чего нельзя возражать, и дело будет испорчено, и поэтому, надеясь устроить так, чтобы уехать до этого и взять с собой Петю, как защитника и покровителя, она ничего не сказала Пете, а после обеда призвала графа и со слезами умоляла его увезти ее скорее, в эту же ночь, если возможно. С женской, невольной хитростью любви, она, до сих пор выказывавшая совершенное бесстрашие, говорила, что она умрет от страха, ежели не уедут нынче ночью. Она, не притворяясь, боялась теперь всего.

M me Schoss, ходившая к своей дочери, еще болоо увеличила страх графини рассказами о том, что она видела на Мясницкой улице в питейной конторе. Возвращаясь по улице, она не могла пройти домой от пьяной толпы народа, бушевавшей у конторы. Она взяла извозчика и объехала переулком домой; и извозчик рассказывал ей, что народ разбивал бочки в питейной конторе, что так велено.
После обеда все домашние Ростовых с восторженной поспешностью принялись за дело укладки вещей и приготовлений к отъезду. Старый граф, вдруг принявшись за дело, всё после обеда не переставая ходил со двора в дом и обратно, бестолково крича на торопящихся людей и еще более торопя их. Петя распоряжался на дворе. Соня не знала, что делать под влиянием противоречивых приказаний графа, и совсем терялась. Люди, крича, споря и шумя, бегали по комнатам и двору. Наташа, с свойственной ей во всем страстностью, вдруг тоже принялась за дело. Сначала вмешательство ее в дело укладывания было встречено с недоверием. От нее всё ждали шутки и не хотели слушаться ее; но она с упорством и страстностью требовала себе покорности, сердилась, чуть не плакала, что ее не слушают, и, наконец, добилась того, что в нее поверили. Первый подвиг ее, стоивший ей огромных усилий и давший ей власть, была укладка ковров. У графа в доме были дорогие gobelins и персидские ковры. Когда Наташа взялась за дело, в зале стояли два ящика открытые: один почти доверху уложенный фарфором, другой с коврами. Фарфора было еще много наставлено на столах и еще всё несли из кладовой. Надо было начинать новый, третий ящик, и за ним пошли люди.
– Соня, постой, да мы всё так уложим, – сказала Наташа.
– Нельзя, барышня, уж пробовали, – сказал буфетчнк.
– Нет, постой, пожалуйста. – И Наташа начала доставать из ящика завернутые в бумаги блюда и тарелки.
– Блюда надо сюда, в ковры, – сказала она.
– Да еще и ковры то дай бог на три ящика разложить, – сказал буфетчик.
– Да постой, пожалуйста. – И Наташа быстро, ловко начала разбирать. – Это не надо, – говорила она про киевские тарелки, – это да, это в ковры, – говорила она про саксонские блюда.
– Да оставь, Наташа; ну полно, мы уложим, – с упреком говорила Соня.
– Эх, барышня! – говорил дворецкий. Но Наташа не сдалась, выкинула все вещи и быстро начала опять укладывать, решая, что плохие домашние ковры и лишнюю посуду не надо совсем брать. Когда всё было вынуто, начали опять укладывать. И действительно, выкинув почти все дешевое, то, что не стоило брать с собой, все ценное уложили в два ящика. Не закрывалась только крышка коверного ящика. Можно было вынуть немного вещей, но Наташа хотела настоять на своем. Она укладывала, перекладывала, нажимала, заставляла буфетчика и Петю, которого она увлекла за собой в дело укладыванья, нажимать крышку и сама делала отчаянные усилия.
– Да полно, Наташа, – говорила ей Соня. – Я вижу, ты права, да вынь один верхний.
– Не хочу, – кричала Наташа, одной рукой придерживая распустившиеся волосы по потному лицу, другой надавливая ковры. – Да жми же, Петька, жми! Васильич, нажимай! – кричала она. Ковры нажались, и крышка закрылась. Наташа, хлопая в ладоши, завизжала от радости, и слезы брызнули у ней из глаз. Но это продолжалось секунду. Тотчас же она принялась за другое дело, и уже ей вполне верили, и граф не сердился, когда ему говорили, что Наталья Ильинишна отменила его приказанье, и дворовые приходили к Наташе спрашивать: увязывать или нет подводу и довольно ли она наложена? Дело спорилось благодаря распоряжениям Наташи: оставлялись ненужные вещи и укладывались самым тесным образом самые дорогие.
Но как ни хлопотали все люди, к поздней ночи еще не все могло быть уложено. Графиня заснула, и граф, отложив отъезд до утра, пошел спать.
Соня, Наташа спали, не раздеваясь, в диванной. В эту ночь еще нового раненого провозили через Поварскую, и Мавра Кузминишна, стоявшая у ворот, заворотила его к Ростовым. Раненый этот, по соображениям Мавры Кузминишны, был очень значительный человек. Его везли в коляске, совершенно закрытой фартуком и с спущенным верхом. На козлах вместе с извозчиком сидел старик, почтенный камердинер. Сзади в повозке ехали доктор и два солдата.
– Пожалуйте к нам, пожалуйте. Господа уезжают, весь дом пустой, – сказала старушка, обращаясь к старому слуге.
– Да что, – отвечал камердинер, вздыхая, – и довезти не чаем! У нас и свой дом в Москве, да далеко, да и не живет никто.
– К нам милости просим, у наших господ всего много, пожалуйте, – говорила Мавра Кузминишна. – А что, очень нездоровы? – прибавила она.
Камердинер махнул рукой.
– Не чаем довезти! У доктора спросить надо. – И камердинер сошел с козел и подошел к повозке.
– Хорошо, – сказал доктор.
Камердинер подошел опять к коляске, заглянул в нее, покачал головой, велел кучеру заворачивать на двор и остановился подле Мавры Кузминишны.
– Господи Иисусе Христе! – проговорила она.
Мавра Кузминишна предлагала внести раненого в дом.
– Господа ничего не скажут… – говорила она. Но надо было избежать подъема на лестницу, и потому раненого внесли во флигель и положили в бывшей комнате m me Schoss. Раненый этот был князь Андрей Болконский.

Выбор редакции
контрапункт контрапункта, мн. нет, м. (нем. Kontrapunkt) (муз.). Искусство сочетать самостоятельные, по одновременно звучащие мелодии...

итальянский композитор Краткая биографияДжузе́ппе Фортуни́но Франче́ско Ве́рди (итал. Giuseppe Fortunino Francesco Verdi, 10 октября...

«Самая смелая конструкция не может и не должна вступать в противоречие с художественными принципами архитектуры » А.В. Щусев Архитектор...

Раздел очень прост в использовании. В предложенное поле достаточно ввести нужное слово, и мы вам выдадим список его значений. Хочется...
Интересные факты о Александре Грине расскажут о неизвестных событиях в жизни писателя. Интересные факты о книге «Алые паруса» также...
Мы вдохновились японским аниматором и иллюстратором Kazuhiko Okushita. Художник создает рисунки, не отрывая карандаша от бумаги. Очень...
Вчера в ресторане Modus на Плющихе Светлана Лобода устроила яркую вечеринку в честь своего 35-летия, пригласив на нее лишь самых...
Что такое цимбалы? Это струнный ударный музыкальный инструмент. У него плоский трапециевидный корпус с натянутыми струнами. По струнам...