Архив фантастики. Алехо карпентьер - царство земное Публикации в периодике и сборниках


Алехо Карпентьер и Вальмунт родился в Швейцарии, г. Лозанна, 16декабря 1904 года. Он известен как писатель, музыкант и журналист.

Биография Карпентьер, Алехо и творчество

Его мать была учительницей, по национальности россиянка, а отец - французский архитектор. По родственной линии матери, Карпентьер далекий родственник известного поэта и переводчика Константина Бальмонта. Детство мальчика прошло на Кубе. В Париж Карпентьер приехал вместе со своей семьей, когда ему было двенадцать. В столице он учился музыке. А по приезду обратно на Кубу учился на архитектора, но курсы не окончил. В 1924 году стал печатать свои первые работы в левой прессе. В 1927 году на семь месяцев он сел в тюрьму за активное противостояние диктатуре Мачадо. После этого заручился поддержкой Робера Десноса и выехал во Францию. Их знакомство произошло в Гаване.

Карпентьер во Франции сразу нашел для себя единомышленников - сюрреалистов. Журнал «Сюрреалистическая революция» публиковал работы Алехо Карпентьера. В 1930 году он поставил свою подпись на книге «Труп». Большое влияние, как на писателя, принесло знакомство с Мигелем Анхелем Астуриасом, который занимался изучением доколумбовой мифологии Латинской Америки. В 1937 году в Мадриде состоялся антифашистский съезд писателей, а Карпентьер был одним из его участников.

Позже он увлекся ритуальной и фольклорной музыкой Кубы, для этого он в 1939 году приехал на Кубу.

В 1943 Карпентьер побывал на Гаити. Он получил уйму удовольствия и море впечатлений, про которые рассказал в своем историческом романе «Царство земное». Действие романа происходит на Гаити во времена царствования Анри-Кристофа.

Анри-Кристоф - в прошлом раб, ставший королем, который боролся за свободу своей страны против французских колонизаторов. Свое отражение в этом романе видят две стороны - это, во-первых мифология афрокубинцев и искусство барокко, а во-вторых сюрреализм. Роман «Царство земное» принес в латиноамериканскую литературу «магический реализм». В то время Карпентьер имел у себя в соратниках Астуриаса. Значимость этого романа стала заметна в 1950-1960-х годах, когда он привлек к себе мировой интерес.

Карпентьер находился в Венесуэле с 1945 по 1959 года. А события его романа «Потерянные следы», написанного в 1953 году разворачиваются, соответственно, в Венесуэле.

В 1962 году выходит в свет его исторический роман под названием «Век просвещения», где описаны события Великой Французской революции на Кубе, во Франции, на Гаити, в Испании, на Французской Гвиане и на Гваделупе. В романе использована большая часть достоверных данных из жизни Виктора Юга, который известен как комиссар якобинского Конвента на Гваделупе и агент Директории во Французской Гвиане

Карпентьер приехал на Кубу и стал активным участником ее культурной жизни после окончания революции. В 1966 году он стал работать в посольстве Кубы в Париже. Как многие писатели, Карпентьер смог показать образ латиноамериканского диктатора в своем романе «Превратности метода».

Название для своего финального романа «Весна священная», Карпентьер позаимствовал у балета Игоря Стравинского. Роман - это огромная эпопея, в которой описывается ХХ век: от начала гражданской войны в Испании до кубинской революции.

Алехо Карпентьер умер, когда ему было 75 лет - 24 апреля 1980 г., Франция, г. Париж.

Обращаем Ваше внимание, что в биографии Карпентьера Алехо представлены самые основные моменты из жизни. В данной биографии могут быть упущены некоторые незначительные жизненные события.

Алехо Карпентьер

Царство Земное

Введение

…А что до всех этих превращений людей в волков, так есть такая болезнь, именуемая врачами ликантропия…

(Странствия Персилеса и Сихисмунды)


В конце 1943 года мне довелось побывать во владениях Анри Кристофа , – я видел развалины Сан-Суси , исполненные поэзии, видел громады цитадели Ла-Феррьер , сохранившие в целости свое грозное величие наперекор всем молниям и землетрясениям, посетил я и город Кап – Кап-Франсэ во времена французского владычества , – доныне не утративший своего норманского своеобразия, и под длиннейшими балконами, что тянутся вдоль фасадов, я прошел к белокаменному дворцу, где жила некогда Полина Бонапарт . Я испытал на себе ничуть не преувеличенное молвою очарование пейзажей Гаити, я находил магические знаки на красноземе дорог Центрального плато, я слышал барабаны культов Петро и Рада , и невольно напрашивалось сопоставление: с одной стороны, полная чудес действительность, только что мне открывшаяся, а с другой – мир чудесного как плод жалких потуг, характерных для некоторых течений европейской литературы последнего тридцатилетия. Мир чудесного, который пытались вызвать к жизни при помощи старых штампов: лес Броселианды, рыцари Круглого стола, волшебник Мерлин, цикл о короле Артуре . Мир чудесного, убого представленный профессиональным штукарством и профессиональным уродством ярмарочных фигляров, – неужели молодым французским поэтам еще не приелись диковины балаганов на fеte foraine и ярмарочные паяцы, с которыми распрощался уже Рембо в своей «Алхимии глагола»? Мир чудесного, созданный по принципу циркового фокуса, когда рядом оказываются предметы, в действительной жизни никак не сочетающиеся: старая и лживая история о том, как зонтик и швейная машинка случайно повстречались на анатомическом столе, порождающем ложки из меха горностая; улитки в такси, из потолка которого хлещет дождь; львиная морда между раздвинутыми ногами вдовы и прочие изыски сюрреалистических выставок. Или, наконец, мир чудесного в литературной традиции: король из «Жюльетты» маркиза де Сада , сверхмужчина Жарри , монах Льюиса , реквизит ужасов из черного английского романа: призраки, замурованные священники, оборотни, отрубленные кисти рук, прибитые к воротам замка.

Но в своем стремлении любыми средствами воссоздать мир чудесного чудотворцы превращаются в чинуш. В ход идут избитые формулы, на основе которых создаются картины, уныло перепевающие все те же мотивы: желеобразные часы, манекены из швейной мастерской, скульптуры неопределенно-фаллического вида; и тогда мир чудесного сводится к тому, что зонтик, либо омар, либо швейная машинка, либо еще какой-то предмет оказываются на столе анатома, в унылой комнатушке, среди скал пустыни. Бедность воображения, заметил Унамуно , состоит в том, чтобы вытвердить наизусть свод правил. А в наши дни существуют своды правил в области фантастики, основанные на принципе: смоква пожирает осла; этой формуле, заимствованной из «Песен Мальдолора» и предельно искажающей реальные отношения, мы обязаны всяческими «детьми, подвергшимися нападению соловьев» либо «лошадьми, пожирающими птиц», вышедшими из-под кисти Андре Массона . Но заметьте: когда тот же Андре Массой попытался изобразить джунгли острова Мартиники, причудливое переплетение их зарослей, странные плоды, непристойно жмущиеся друг к другу, полная чудес реальность изображаемого пожрала художника, которому оказалось не под силу перенести ее на полотно. И только латиноамериканский живописец, кубинец Вифредо Лам , сумел показать нам магию тропической растительности, буйное Сотворение форм, характерное для нашей природы, – со всем присущим ей многообразием мимикрии и симбиоза, – на своих монументальных полотнах, по силе и выразительности стоящих особняком в современной живописи . Когда я сталкиваюсь с плачевной скудостью воображения какого-нибудь Танги , например, который вот уже двадцать пять лет изображает все тех же окаменелых личинок под тем же серым небом, мне хочется повторить фразу, составлявшую предмет гордости зачинателей сюрреализма: «Vous, qui ne voyez pas, pensez а ceux qui voient» . Слишком много еще на свете «юнцов, которые познают наслаждение в соитии с неостывшими трупами красивых женщин» (Лотреамон), не сознавая, что мир чудесного открылся бы им в соитии с живыми. Но многочисленные любители пощеголять в облачении волхва, купленном по дешевке, забывают, – а в этом суть, – что мир чудесного лишь тогда становится безусловно подлинным, когда возникает из неожиданного преображения действительности (чудо), из обостренного постижения действительности, из необычного либо особенно выгодного освещения сокровищ, таящихся в действительности, из укрупнения масштабов и категорий действительности, и при этом необходимым условием является крайняя интенсивность восприятия, порождаемая той степенью экзальтации духа, которая приводит его в некое «состояние предельного напряжения». Итак, для начала, дабы познать мир чудесного в ощущении, необходима вера. Если ты не веришь в святых, не жди исцеления от их чудес, и если ты – не Дон-Кихот, тебе не уйти в мир «Амадиса Галльского» либо «Тиранта Белого» так, как ушел он, – отдав этому миру свою душу, и тело, и достояние. В «Странствиях Персилеса и Сихисмунды» слова об оборотнях, вложенные в уста Рутилио , звучат с поразительной достоверностью, поскольку во времена Сервантеса верили в то, что есть люди, страдающие ликантропией. И столь же достоверно путешествие героя из Тосканы в Норвегию на плаще ведьмы . Марко Поло допускал, что существуют птицы, способные унести в когтях слона , а Лютер видел воочию дьявола и швырнул ему в голову чернильницу . Виктор Гюго, на которого то и дело кивают счетоводы от литературы, пытающиеся втиснуть мир чудесного в графы гроссбуха, верил в привидения, ибо был убежден, что видел на Гернси призрак Леопольдины и говорил с ним. Ван-Гогу достаточно было уверовать в Подсолнух, чтобы запечатлеть на полотне его истинный образ . Таким образом, мир чудесного, когда его пытаются вызвать к жизни в безверии, как столько лет делали сюрреалисты, – был и будет всего лишь литературным трюком, который в конечном итоге оказывается столь же малоинтересным, как некоторые произведения той литературной школы, которая берет в качестве материала сновидения, но организует их по законам логики, и как панегирики безумию, всем давно прискучившие. Разумеется, из всего сказанного отнюдь не следует, что правы сторонники возвращения к реализму, – в контексте термин приобретает примитивно политический смысл, – поскольку они просто-напросто подменяют фокусы иллюзионистов общими местами «завербованной литературы» либо экзистенциалистским смакованием грубо натуралистических подробностей. Но нет сомнения, что едва ли можно найти оправдание поэтам и художникам, которые славословят садизм, но отнюдь ему не предаются, восхищаются мощью сверхмужчины, поскольку страдают импотенцией, вызывают духов, не веря, что те повинуются заклинаниям, и основывают тайные общества, литературные секты и философские группировки неопределенного направления, вырабатывая для них особый язык и сокровенные цели, – которые им не суждено достичь, – но при этом не способны прийти к сколько-нибудь целостной мистической системе либо отказаться от самых ничтожных своих привычек во имя избранной веры, поставив душу на роковую эту карту.

Владимир СОЛОВЕЙЧИК

Алехо Карпентьер (исп. Alejo Carpentier y Valmont, 16 декабря 1904, Лозанна - 24 апреля 1980, Париж) - кубинский писатель, журналист, музыкант и музыковед

Пятьдесят лет тому назад, сначала на французском языке, а затем и на испанском (в Мексике) увидел свет роман великого кубинского писателя Алехо Карпентьера «Век Просвещения», с тех пор неоднократно переиздававшийся, переведённый на многие языки, включая русский, и ставший по праву одним из лучших произведений мировой литературы о годах и людях Великой Французской буржуазной революции.

Известный кубинский писатель, поэт, музыкант, публицист и дипломат Алехо Карпентьер (1904-1980) волею судьбы смешал в своей родословной три культурных традиции - французскую, русскую и испанскую, став не просто одним из создателей «нового латиноамериканского романа», наполненного колоритом литературы «барокко», но и подлинным латиноамериканским интеллигентом, то есть тем человеком, «жизненный путь которого частенько пролегает из университета в тюрьму». Родители Карпентьера - отец, архитектор-француз и мать - племянница известного русского поэта «серебряного века» Константина Бальмонта – познакомились в Швейцарии и переехали после женитьбы на Кубу. С юности Карпентьер посвятил себя литературе, оставив в ней весомый след. Как заметил советский испанист Лев Осповат, «основоположник и признанный корифей новой латиноамериканской прозы, Карпентьер, первым из романистов Латинской Америки, представил судьбу своего континента как органическую часть всемирной истории, а жизнь и борьбу людей этого континента соотнёс с поступательным движением всего человечества».

Уже в 20-е годы прошлого века определились эстетические и политические пристрастия будущего мастера. Он был знаком с Хулио Антонио Мельей, основателем Компартии Кубы, и дружил с Рубеном Мартинесом Вильеной, поэтом, который в 1923 году создал так называемую группу «минористов», выступавшую за социальные перемены, а впоследствии возглавил руководство Компартии и стал душой народной революции 1930-1933 годов против диктатуры Херардо Мачадо. С самого начала к «минористам» примкнул и Карпентьер, подписавший составленный Мартинесом Вильеной знаменитый «Протест тринадцати», содержавший суровые обвинения проамериканскому режиму, и письмо с требованием освобождения арестованных по политическим мотивам перуанских деятелей культуры. В 1927 году за выступления против диктаторского режима молодого бунтаря бросили в тюрьму. После семи месяцев заключения его выпустили под гласный надзор полиции. Спасаясь от слежки и преследований, Карпентьер эмигрирует. Дружеские отношения с испанскими поэтами-антифашистами Федерико Гарсиа Лоркой и Рафаэлем Альберти привели Карпентьера в ряды борцов против франкистских мятежников. После победы Кубинской революции Карпентьер вернулся из Венесуэлы на родину. Писатель с мировой славой, он организовывал фестивали книги, был заместителем председателя Национального совета по культуре, руководил Национальным издательством Кубы, работал советником по вопросам культуры в посольстве Кубы во Франции, избирался депутатом высшего законодательного органа страны - Национальной ассамблеи народной власти.

Из шести его романов, множества повестей, эссе и музыковедческих работ «Век Просвещения» стал наиболее известным. Многоплановое историческое повествование - и одновременно «роман воспитания», история любви и разочарования в любви, сопровождающееся, в духе Дени Дидро, острыми спорами и философскими рассуждениями о смысле жизни, природе латиноамериканского духа, взлёте и трагедии революции, показывает не просто эволюцию главных героев на фоне исторических событий, но и тонко, тактично, без нажима объясняет читателю, как эта эволюция вытекает из логики развития исторических процессов и наглядно связана с объективными законами исторического развития. Безусловной находкой автора стал образ исторического персонажа - комиссара Конвента на острове Гваделупа Виктора Юга, сперва пламенного революционера, якобинца, предавшего затем и свои идеалы, и Революцию, и любовь ради сохранения власти и влияния, тщетно пытающегося оправдать свою измену делу Свободы и терпящего в финале повествования полный моральный крах, который может рассматриваться как символический крах буржуазной революции, но отнюдь не тождественен краху подготовивших революционный переворот идей «Века Просвещения».

Как заметил советский испанист Лев Осповат, «основоположник и признанный корифей новой латиноамериканской прозы, Карпентьер, первым из романистов Латинской Америки, представил судьбу своего континента как органическую часть всемирной истории, а жизнь и борьбу людей этого континента соотнёс с поступательным движением всего человечества»

На страницах романа Виктор Юг появляется неожиданно, стремительно, производя форменный переворот в образе жизни и мировоззрении молодых героев Софии, Эстебана и Карлоса. Точно свежий ветер проникает в затхлую атмосферу феодальной и клерикальной Гаваны, тогдашней колонии короля Испанского. Но сразу в облике будущего революционера внимательный взгляд Софии, его будущей возлюбленной, подмечает противоречия, некую двойственность, мастерски трактуемую Карпентьером как символ общих противоречий, двойственности, присущей природе самой буржуазной революции. «В этом человеке поражало странное соединение вульгарности и изысканности. В нём, казалось, одновременно уживаются несколько разных людей…» В то же время именно Юг, его поведение, его речи, открывают перед молодыми друзьями суровый мир политической борьбы, к восприятию которого они уже были теоретически готовы благодаря литературе просветителей-энциклопедистов. «Два дня подряд они только и говорили что о революции, и София поражалась тому, какой захватывающий интерес приобрёл для неё этот новый предмет беседы. Говорить о революционных переворотах, воображать эти перевороты, мысленно находиться в центре революционных событий – значит, в какой-то мере становиться властителем мира. Все, кто говорит о революции, внутренне уже готовы совершить её. Ведь им уже ясно, что ту или иную привилегию надобно упразднить, и они начинают думать, как это лучше сделать; им уже понятно, что данная форма угнетения отвратительна, и они изыскивают способы для борьбы с нею; для них уже очевидно, что тот или иной правитель – негодяй, и его единодушно приговаривают к смерти. А после того, как почва расчищена, сразу же начинают строить Град будущего…»

Впрочем, по мере углубления и развития реальной - не книжной! - революции становится очевидно, что «строительство Града будущего» оказывается не таким уж лёгким и простым делом. Особенно на фоне революционного террора: «Недавнее осуждение и казнь Дантона воспринимались как одна из перипетий в становлении того будущего, которое каждый рисовал себе по-своему. Разумеется, трудно было понять, каким образом трибуны, которые ещё накануне были народными кумирами и чьи речи вызывали овации, трибуны, за которыми следовали тысячи людей, внезапно оказывались негодяями». В эти дни комиссар Конвента Виктор Юг смел и решителен, проявляя лучшие свои человеческие качества, понимание ситуации, трезвый политический расчёт. «Тот, кто изменит якобинцам, изменит делу Республики и свободы… Революция наполнила смыслом моё существование. Мне отведена определённая роль в великих деяниях нашей эпохи. И я постараюсь свершить всё, на что способен… Я не признаю иной морали, кроме якобинской. И никто не заставит меня отступить от этого. А если революции суждено погибнуть во Франции, она будет продолжена в Америке». Это - его звёздный час, за которым последует долгое падение, совпадающее с нисхождением самой революции. Впрочем, сам Карпентьер не скрывает, что уже в момент революционного взлёта комиссар Юг, как настоящий буржуа, думает не только об общем деле, но и о своей роли в нём, упивается безграничными полномочиями: «Этого облечённого властью человека страшились. И ему это, видимо, нравилось».

Из шести романов, множества повестей, эссе и музыковедческих работ Aлехо Карпентьера «Век Просвещения» стал наиболее известным

Юг остро переживает падение Робеспьера - единственного человека, которого он «ставил выше себя». «Когда его низвергли, я утратил душевное равновесие. С тех пор я будто потерял самого себя. Я уподобился тем механическим куклам, которых заводят ключом», - признаётся Юг. Тем не менее, комиссар идёт на службу Директории и затем Первому Консулу, чётко, последовательно, с чиновничьим азартом выполняя все предписания новой власти. Точно с тем же упорством, с которым он реализовывал декреты Конвента о ликвидации рабства и закрытии церквей, теперь гражданин Юг совершает прямо противоположное. Забыв о высоких принципах якобинской Конституции 1793 года и о Робеспьере, но не без выгоды для себя. «Директория, у которой в далёкой Франции было дел по горло, признала заслуги комиссара, отвоевавшего колонию у англичан и сумевшего её удержать, – Юг был оставлен на своём посту. Таким образом, ему удалось утвердить в этой части земного шара свою единоличную власть, и он вёл себя так, будто никому не подчинялся и ни от кого не зависел: Виктор сумел почти в полной мере воплотить в жизнь своё заветное желание – сравниться с Неподкупным… Виктор, весьма кичившийся благосостоянием острова и тем, что он, Юг, всё время посылает во Францию деньги, стал удивительно походить на преуспевающего коммерсанта, который с удовольствием подсчитывает свои богатства». Сравнение с Неподкупным, сугубо внешнее, позволяет бывшему комиссару Конвента сохранять остатки «радикальной репутации» хотя бы в своих глазах. Но не в глазах тех, кто помнил Юга-якобинца и смутьяна, ниспровергателя основ, человека революционного действия.

Одна из них, кубинка София, для которой Юг стал первым и самым лучшим мужчиной, не без колебаний и душевного смятения порывает с наместником генерала Бонапарта, убедившись в том, что от прежнего Юга осталась лишь внешняя оболочка, что созданный и управляемый им мир страшно далёк от того идеала, который грезился им вместе за пятнадцать лет до того в душной Гаване. «Новая эпоха бурно, безжалостно и победоносно вторглась в Америку, которая всё ещё походила на Америку времён испанских вице-королей и наместников, и, казалось, толкала её вперёд; ныне те, кто олицетворял собою новую эпоху, кто, не страшась неизбежного кровопролития, упорно, настойчиво добивался её утверждения, будто забыли своё славное прошлое и сидели, уткнувшись в счётные книги. Блестящие кокарды были отброшены, прежнее достоинство утрачено, люди, отступившиеся от своих дерзких, обширных замыслов, вели теперь мелкую игру. По словам некоторых, недавнее прошлое было отмечено недопустимыми эксцессами. Однако именно подобные эксцессы как раз и сохраняли на страницах истории память о тех, чьи имена уже казались теперь слишком блестящими для той жалкой роли, какую они стали ныне играть. В иных странах жизнь продолжалась, шла новыми путями, одних она низвергала, других возвеличивала, там изменялись моды и вкусы, нравы и обычаи, весь уклад. А тут все опять жили так, как полвека назад. Можно было подумать, что в мире ничего не произошло,– даже одежда богатых плантаторов напоминала сукном и покроем одежду, которую здесь носили сто лет тому назад. София вновь испытывала мучительное чувство - в своё время она его уже испытала, - ей вновь казалось, что время остановилось, что сегодняшний день в равной мере похож и на вчерашний и на завтрашний». Окончательно прозрев, она произносит свой приговор Югу и в его лице всей незавершённой, отвернувшейся от своего прекрасного начала, забывшей своё первородство, переродившейся буржуазной революции: «Жалость к Югу внезапно умерла в её сердце. Она сделала паузу.

Встреча Алехо Карпентьера и королём Испании Хуаном Карлосом в 1978-м

Я устала жить среди мертвецов… Здесь ото всего разит мертвечиной. Я хочу возвратиться в мир живых, тех, кто ещё во что-то верит. Я ничего не жду от людей, которые и сами уже ничего не ждут…

Революция многих преобразила, - заметил Виктор.

Быть может, самое лучшее в революции - именно то, что она многих преобразила, - отозвалась София и стала снимать с вешалки свои платья. - Я теперь хотя бы знаю, что мне следует отвергать, а что – принимать».

Путь Софии - дорога к безвестной гибели на мадридских баррикадах мая 1808 года, гибели от руки таких, как Виктор Юг, французских интервентов. Путь Юга - дорога преуспевшего чиновника и дельца. Алехо Карпентьер оставляет суждение о верности того или иного пути за читателем. Но своей авторской позиции не скрывает: «На сей раз революция потерпела неудачу. Быть может, следующая добьётся большего». Этот вывод вполне логичен: хотя «люди могут отступать, но идеи продолжают их путь и, в конце концов, находят себе применение». Оптимизм революционной перспективы и надежда на лучшее - вот главные выводы, которые хочется сделать, закрыв последнюю страницу шедевра, начавшего полвека тому назад свой путь к сердцу читателей на многих континентах.


Наст. имя: Alejo Carpentier y ValmontРодился: 16 декабря 1904 (Лозанна)
Дата смерти: 24 апреля 1980 (Париж, Франция)

Алехо Карпентьер (исп. Alejo Carpentier y Valmont)

Кубинский писатель, журналист, музыкант и музыковед.

Сын русской преподавательницы и французского архитектора, по материнской линии - дальний родственник К. Бальмонта. Вырос на Кубе. В 12-летнем возрасте приехал с семьей в Париж, изучал там теорию музыки. Вернувшись на Кубу, учился архитектуре, но курса не закончил. В 1924 начал публиковаться в левой прессе, в 1927 за выступление против диктатуры Мачадо был на семь месяцев заключен в тюрьму, затем при поддержке Робера Десноса, с которым познакомился в Гаване, эмигрировал во Францию. Прожил там 11 лет. Познакомился с сюрреалистами, публиковался в бретоновском журнале «Сюрреалистическая революция». В 1930 подписал антибретоновский памфлет «Труп». Сблизился с М. А.Астуриасом, чей интерес к доколумбовой мифологии Латинской Америки глубоко повлиял на Карпентьера. В 1937 участвовал в Мадридском антифашистском конгрессе писателей.

В 1939 Карпентьер снова вернулся на Кубу, занимался изучением кубинской ритуальной и фольклорной музыки. Впечатления от поездок на Гаити легли в основу романа «Царство земное», который обозначил - под несомненным влиянием афрокубинской мифологии и искусства барокко, с одной стороны, и сюрреалистов, их философии чудесного в повседневном, с другой, - приход «фантастического» или «магического реализма» в латиноамериканскую словесность. Этот феномен (активным соратником Карпентьера здесь был Астуриас) во многом определил в 1950-1960-х годах взрыв мирового интереса к латиноамериканскому роману.

В 1945–1959 Карпентьер спасался от диктатуры Батисты в Венесуэле, тамошний опыт составил основу исторического романа «Потерянные следы». Вернулся на Кубу после победы революции, принял участие в культурной жизни страны. С 1966 занимал пост атташе по культуре посольства Кубы в Париже.

Выбор редакции
контрапункт контрапункта, мн. нет, м. (нем. Kontrapunkt) (муз.). Искусство сочетать самостоятельные, по одновременно звучащие мелодии...

итальянский композитор Краткая биографияДжузе́ппе Фортуни́но Франче́ско Ве́рди (итал. Giuseppe Fortunino Francesco Verdi, 10 октября...

«Самая смелая конструкция не может и не должна вступать в противоречие с художественными принципами архитектуры » А.В. Щусев Архитектор...

Раздел очень прост в использовании. В предложенное поле достаточно ввести нужное слово, и мы вам выдадим список его значений. Хочется...
Интересные факты о Александре Грине расскажут о неизвестных событиях в жизни писателя. Интересные факты о книге «Алые паруса» также...
Мы вдохновились японским аниматором и иллюстратором Kazuhiko Okushita. Художник создает рисунки, не отрывая карандаша от бумаги. Очень...
Вчера в ресторане Modus на Плющихе Светлана Лобода устроила яркую вечеринку в честь своего 35-летия, пригласив на нее лишь самых...
Что такое цимбалы? Это струнный ударный музыкальный инструмент. У него плоский трапециевидный корпус с натянутыми струнами. По струнам...